— узкий, почти незаметный, но если присмотреться, в нём мерцает свет. «Эй, смотрите! — зовёт она. — Там что-то есть.» Я подхожу, и мы заглядываем в проход — он ведёт в небольшую камеру, где на каменном постаменте лежит шкатулка, инкрустированная теми же голубыми кристаллами, что и стена. Она закрыта, но на крышке — такой же символ, спираль с точкой в центре. Осторожно, я беру шкатулку в руки — она тяжёлая, холодная, и от неё веет древностью. «Не открывай её здесь, — предупреждает Кейтлин, подходя ближе. — Кто знает, что внутри. Может, проклятие или ловушка.» Я киваю, убирая шкатулку в инвентарь. «Разберёмся в городе. Или перед Вратами, если понадобится.»
Мы покидаем грот, возвращаясь по своим следам к основному туннелю. Через десять минут мы выходим к входу в пещеру — свет солнца, пробивающийся через расщелину, кажется ослепительным после часов в темноте. Я жмурюсь, привыкая, и чувствую, как ветер касается лица — свежий, тёплый, с запахом сухой травы. Ви и Кейтлин идут впереди, переговариваясь о чём-то своём, и я слышу, как Кейтлин смеётся — низко, грудным голосом, и в этом смехе есть что-то интимное. Алёна берёт меня за руку, и я смотрю на неё — её глаза сияют в солнечном свете, и улыбка мягкая, как тогда, в первую ночь, когда мы только вошли в игру. «Ну что, герой, — шепчет она. — Куда теперь?» Настя подходит с другой стороны, её плечо касается моего, и я чувствую тепло её тела. Я смотрю вперёд, на горизонт, где за холмами начинает собираться туча — тёмная, тяжёлая, с проблесками молний. Грозовая Вершина.
«Туда, — говорю я, указывая на тучу. — К Вратам. Но сначала — найдём место для лагеря. Нужно поесть, восстановить силы и решить, что делать с этой шкатулкой и с тем, что мы узнали.» Ви кивает, хлопая меня по плечу — крепко, почти до боли: «Звучит как план. Я знаю одно место в получасе ходьбы к северу — старая сторожка у подножия хребта. Там есть крыша и очаг. Успеем до темноты.» Мы идём по золотистой траве, и я чувствую, как усталость отпускает, сменяясь странным спокойствием. Ветер треплет волосы Алёны, и она смеётся, когда Настя начинает напевать какую-то глупую песенку из реальности. И в этот момент — солнечный свет, смех, тепло рядом — я почти забываю о маске, о жертве, о трёх днях, которые тикают где-то внутри. Почти.
Я делаю шаг вперёд, и улыбка сползает с моего лица — не от грусти, а от внезапного понимания: это спокойствие не может длиться вечно. Где-то глубоко внутри, за рёбрами, Маска Плачущего Убийцы шевелится, напоминая о себе тупой, пульсирующей тяжестью. Она сыта сейчас, да — но голод вернётся. Через три дня. Я смотрю на Алёну, которая смеётся, запрокинув голову, и на Настю, которая насвистывает мелодию, перескакивая с ноги на ногу, и чувствую, как в груди разрастается что-то тёплое и болезненное одновременно. Я не могу их потерять. Я не хочу выбирать, кому из них суждено стать жертвой — или кому из нас всем придётся стать жертвами, если мы не найдём выход. И в этом странном танце солнца и ветра, смеха и тишины я принимаю решение: я сделаю всё, чтобы никто из нас не лёг на алтарь этой проклятой игры.
Золотистая трава шуршит под ногами, сухая и высокая — местами до колена, и в ней стрекочут насекомые, которых я не вижу, но слышу. Где-то слева, за холмом, кричит птица — резко, пронзительно, и эхо разносится
НЕОБИТАЕМЫЙ ОСТРОВ или зеленые глаза, которые не умеют улыбаться.