на большее — на слова, которые согрели бы её сильнее, на прикосновение, которое обещало бы прощение. Но в этот момент я был готов дать ей только это. Внутри меня всё ещё бурлило: любовь, смешанная с горечью, желание притянуть её ближе и одновременно оттолкнуть, чтобы не разбить себя снова. Тело помнило её тепло, её запах, её влажную кожу под пальцами в те ночи, когда мы ещё были вместе. Но разум возводил стены.
Я проснулся с глубокой ломотой во всём теле. Принял пару таблеток Тайленола, разминая ноющие плечи, и начал собирать детей в школу. Даниэль вышла из спальни, когда они уже сидели за завтраком. Она поцеловала каждого из них в макушку — нежно, по-матерински, и я заметил, как её пальцы слегка задержались в волосах сына. Она выглядела усталой, но красивой. Волосы слегка растрёпаны, губы ещё тёплые от сна.
— Садись, — сказал я, кивнув на стул.
Она, казалось, собралась возразить, но я поставил перед ней тарелку с завтраком, который приготовила Франсин, — яичница, тосты, свежие ягоды, — вместе с чашкой горячего кофе и ещё одной в дорожной кружке. У себя взял миску хлопьев с нарезанным бананом сверху. Мы ели молча, но не отстраненно друг от друга. Дети начали болтать без умолку — именно то, на что я надеялся. Я хотел вернуть в их жизнь хоть каплю нормальности, ощущение, что взрослые всё ещё держат всё под контролем. Даниэль задавала вопросы, внимательно слушала, и её голос звучал мягче, чем в последние месяцы. Я краем глаза наблюдал за ней: как она наклоняет голову, как солнечный свет ложится на линию её шеи, как слегка приоткрываются губы, когда она улыбается детям. В груди шевельнулось что-то тёплое, почти забытое — не только любовь, но и тихое, пульсирующее желание. Я вспомнил, как эти губы когда-то касались моей кожи, как её дыхание становилось прерывистым, когда я касался её бёдер. Сейчас это было лишь воспоминанием, но тело отозвалось лёгким, предательским теплом внизу живота.
Когда она закончила есть, я подошёл к ней.
— Я сам разберусь с посудой. Хорошего тебе дня. Покажи им всем, на что ты способна.
Она подняла на меня глаза. В них блестело что-то влажное — слёзы или просто свет? Я наклонился и поцеловал её в щёку. Кожа была тёплой, мягкой, с лёгким ароматом утреннего крема и её собственной, неповторимой теплоты. Она внезапно обняла меня — резко, отчаянно, прижавшись всем телом. Я почувствовал, как её грудь мягко прижалась к моей груди, как тепло её бёдер коснулось моих, как пальцы впились в мою спину чуть сильнее, чем нужно. Запах её волос — сладковатый, с ноткой ванили — обволок меня. На мгновение тело предательски откликнулось: низ живота напрягся, в паху разлилось тяжёлое, горячее желание, напоминая о тех днях, когда такие объятия заканчивались совсем иначе — когда я поднимал её на стол или прижимал к стене, а она стонала мне в шею. Но я сдержался. Обнял её неплотно, осторожно, давая понять: шаг за шагом. Не больше. Не сейчас. Её дыхание стало чуть чаще, и я почувствовал, как она слегка дрожит — от облегчения или от того же подавленного желания?
— Иди уже, — тихо сказал я. — Не хочу, чтобы ты опоздала.
Она отпустила меня не сразу. Ещё секунду держала, будто боялась, что если отпустит, то всё рухнет снова. Потом кивнула, глаза блестели ярче. Поцеловала детей.
— Ведите себя хорошо, слушайтесь папу, — предупредила она, голос чуть хрипловатый.
Затем повернулась ко мне, и в её взгляде было что-то новое — смесь надежды,
Ожившая фантазия