медленно вытекает из неё вокруг его хуя, как она стекает по промежности на простыню. Она гладила его по мокрой спине дрожащей рукой.
— Я тоже не знаю, — прошептала она. Голос был совершенно пустой. — Но я знаю, что не могу здесь оставаться. Не в этой квартире. Не рядом с ней. Не рядом с тобой после того, что ты сделал. Потому что если останусь — мы оба окончательно сойдём с ума. И тогда уже не будет даже того, что мы любили друг друга когда-то.
Они лежали долго. Очень долго. Его хуй постепенно мягчел внутри неё, но он не выходил. Она не просила. Просто лежали, мокрые от пота, слёз и спермы, и слушали, как где-то в кухне тихо всхлипывает мать.
Потом Аня осторожно, почти бережно выскользнула из-под него. Павел не удерживал. Просто лёг на бок и смотрел, как она садится на край кровати. Как медленно надевает трусики — уже мокрые от их выделений. Как застёгивает бюстгальтер. Как натягивает рабочую рубашку и чёрные брюки. Как собирает растрёпанные волосы в небрежный пучок, несколько прядей всё равно прилипают к влажным от слёз вискам.
Он смотрел на неё молча. На то, как она одевается, чтобы уйти. На то, как она становится всё дальше с каждым движением. И внутри у него было такое тяжёлое, густое уныние, что дышать стало почти невозможно.
Аня встала. Не посмотрела на него. Просто сказала тихо, глядя в пол:
— Я ухожу, не провожай меня. Не звони. Пожалуйста.
И вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.
Павел остался лежать на кровати — голый, с мокрым, обмякшим хуем, со следами её ногтей на спине и следами слёз на лице. В комнате пахло сексом, потом и чем-то безнадёжным. А за стеной всё так же тихо всхлипывала мать.
— Я ухожу — сказала она, не глядя на него. — Найду комнату у подруги с работы или уеду в другой город. У меня есть немного денег. Не ищи меня. Не звони. Если я останусь — я стану такой же, как она. Или хуже.
Павел сидел на кровати, голый, с мокрым хуем, и смотрел на неё. Сперма медленно стекала по внутренней стороне её бедра, оставляя блестящий след на коже. В комнате было душно — пахло потом, слюной и чем-то тяжёлым, безвозвратным.
— А обещание? — тихо спросил он. Голос был хриплый, почти сломанный. — Мы же обещали... никогда не бросать друг друга. Что бы ни было.
Аня повернулась. В глазах была страшная, взрослая грусть — не та, что бывает у детей, когда им больно. Та, что приходит, когда понимаешь: всё уже сломано и склеить нельзя. Она медленно одевалась, не торопясь, будто каждое движение давалось ей через силу.
— Это обещание убило нас, Павел, — сказала она тихо. — Мы дали его детьми, которые прятались от криков и перегара под одним одеялом. Мы думали, что оно спасёт. Что если мы будем держаться друг за друга, то сможем выжить. А оно просто заперло нас в клетке. Где единственным способом любить стало — уничтожать друг друга и себя. Ты нарушил его сегодня на кухне, когда вошёл в неё. Иногда единственный способ сохранить то хорошее, что между нами было... это уйти. Пока от нас вообще ничего не осталось.
Она подошла ближе. Наклонилась и поцеловала его в губы — долго, грустно, без страсти. Это был поцелуй на прощание. Поцелуй человека, который уже ушёл.
— Ты был последним, кто меня понимал, — прошептала она ему в губы. Голос дрожал. — И я была последней для тебя. Но
Последнее лето в деревне