ей казалось, обошел её стороной. Поэтому каждая ебля в рот выходила все более ожесточенной, мама злилась сначала на себя, а потом на Катю. Хватала ее больно за волосы, оттягивала уши и рвала рот. Видела как лицо Кати становится красным, ей тяжело дышать. Но это не было побуждением отстраниться. Это было знаком засунуть хуй глубоко-глубоко и держать, пока у Кати губы не посинеют!
Я сидел на краю кровати, в той самой комнате, где мы еще вчера с Катей шепотом строили планы на это утро. Тишина была оглушающей. В воздухе до сих пор витал её едва уловимый аромат — легкий, цветочный, абсолютно чуждый этому затхлому пространству, пропитанному маминым недовольством.
Я закрыл глаза, пытаясь отогнать дурные мысли, но они накатывали одна за другой, как грязная вода. Я представлял, как она проснулась ночью. Посмотрела на меня — спящего, беззащитного, может быть, даже смешного в своем ожидании. Посмотрела на этот убогий интерьер, на стены, обитые дешевыми обоями, на вечно хмурую маму, которая с утра уже орала из кухни.
«Наверное, она поняла, — думал я, кусая губы до крови. — Она осознала, что связалась не с мужчиной, а с маменькиным сыночком, который не может даже отстоять свое право на тишину в доме».
Воображение рисовало картины одну унизительнее другой. Вот она тихо встает, пока я вижу свои дурацкие, наивные сны о близости. Вот она смотрит на меня с жалостью. Она ведь хотела проверить, стоит ли со мной иметь дело, а я... я провалил проверку, даже не начав. Я был таким предсказуемым. Я был таким слабым. Я так отчаянно хотел быть для неё «тем самым», но в итоге стал лишь еще одной строчкой в списке её ошибок.
«Боже, она, должно быть, так смеялась про себя, — терзал я себя мыслями. — Или, что еще хуже, ей было искренне противно».
Я вспоминал наши вчерашние разговоры. Я был так откровенен. Я рассказал ей про свои страхи, про отсутствие опыта, про эту странную, тяжелую привязанность к маме... А она, наверное, слушала и думала: «Бедный мальчик, он так далек от реальности». Я был для неё не целью, а объектом для исследования, этаким «опытным образцом». И когда пришло время переходить к делу, она поняла, что этот образец бракованный. Но при этом я трогал свой хуй, как то меня возбуждало это ощущение беспомощности. От одной только мысли что я мог бы увидеть Катю голой, у меня вставал! Я думал о плохом и удовлетворял меня одновременно. Дрочил, дыхание замирало. Смачивал подушечки пальцев, проводил по члену еще и еще, вздыхал.
В голове снова прокручивалась та ночь, наш разговор, её мягкий голос, обещавший что-то, что так и не стало реальностью. Я представил её профиль, то, как она смотрела на меня, и в груди заныло — тоскливо, по-звериному.
Я не заметил, как дверь открылась. Мать вошла без стука, как всегда, неся в руках корзину с бельем. Она замерла на пороге, прищурившись, и её взгляд — тяжелый, липкий — скользнул по моему лицу, по моим расслабленным рукам, по моей мечтательной улыбке, которая, видимо, предательски выдавала меня и главное - по члену в руках, занятый дрочкой.
— Опять? — её голос разрезал тишину, как кухонный нож.
— Ты посмотри на него, сидит, глаза распустил, слюни пускает. Дрочить придумал, Саша? Небось, всё свою «кралю» вспоминаешь?
Она поставила таз на пол с таким грохотом, что зазвенела посуда в шкафу. Она начала демонстративно перебирать белье, медленно, с каким-то показным расслаблением. Она стояла ко мне полубоком, ритмично покачивая широкими бедрами, и этот жест — развязный,
Невидимый