весь город. Там собираются не для того, чтобы показываться. Там — чтобы быть.
— Быть чем?
— Собой. — Она пожала плечами, и это движение передалось по её руке в его. — Сложно объяснить. Но ты поймёшь. Если хочешь.
Он хотел спросить, почему она выбрала его — из всех в этом клубе, за этой стойкой, в этот вечер. Но вопрос застрял, потому что она уже знала, что он пойдёт. Это было в её плече, в том, как она уже повернулась к выходу, не отпуская его руки.
Денис нашёл их у дверей — растрёпанный, взбудораженный, с запахом чужого одеколона на воротнике.
— Еду с вами, — объявил он, не спрашивая, куда. — Мои «интересные люди» оказались скучными. А вы выглядите так, будто куда-то идёте.
Соня пожала плечами — приглашение, не обязательство. — Едет твой друг. Едет моя машина. Тридцать минут, и вы увидите, что город умеет по ночам.
Лифт небоскрёба «Кристалл» поднимался без звука — или звук был таким низким, что ухо воспринимало его как вибрацию в костях. Максим стоял у стены, Соня — напротив, спиной к зеркалу, Денис — между ними, упершись взглядом в цифры над дверью. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать.
Стены лифта были зеркальными, и Максим видел бесконечное отражение — себя, Соню, Дениса, уходящих в глубь, как в туннель. В каком-то из отражений Соня смотрела на него, а в каком-то — он на неё. Он перестал понимать, где настоящее.
— Здесь живёт твоя подруга? — спросил Денис.
— Нет. Здесь она принимает. — Соня поправила волосы в отражении, и движение было точным, отработанным. — Квартира — для вечеров. Для людей, которых стоит собрать вместе.
Тридцать второй. Двери разошлись молча.
Первое, что ударило — свет. Не яркость, а глубина: огромные окна от пола до потолка, и за ними город, разлитый внизу как жидкое золото, как россыпь драгоценностей на чёрном бархате. Максим вышел из лифта и замер, потому что пространство не соответствовало ожиданиям — не квартира, а платформа, терраса, корабль, плывущий над городом.
Люди. Человек десять, может, двенадцать — рассредоточенные по комнате не группами, а точками притяжения. У окна — двое, слишком близко друг к другу, чтобы это было случайным. У бара — женщина с сигаретой, хотя курение, казалось, запрещено везде. На диване — трое, разговаривающие шёпотом, хотя музыка играла достаточно громко.
Музыка. Он заметил её только сейчас — ленивый джаз, не вынуждающий двигаться, но задающий темп дыхания. Алкоголь — на столе у окна, в кувшинах, в бутылках без этикеток, в стаканах, которые люди держали, не допивая.
Соня прошла вперёд, и он последовал, потому что иначе остался бы стоять в дверях как чужак. Денис отклонился к бару — уже улыбался кому-то, уже жестом предложил наполнить чей-то бокал.
Максим шёл за Соней, и город в окнах двигался с ними — не отвлекая, а присутствуя, как ещё один гость, молчаливый и величественный.
Она повернулась к нему у края комнаты, взяла со стола два бокала, протянула один.
— Ты молчишь, — сказала она.
— Я смотрю.
— На что?
Он не ответил, потому что в этот момент увидел её.
Вера стояла у дальнего окна, полубоком к нему, и он узнал её по движению — по тому, как она поправила волосы, хотя стрижка была короткой и не требовала поправок. Это движение он видел сотни раз: перед тем, как выйти из дома, перед тем, как снять трубку, перед тем, как войти в комнату и стать собой в ней.
Его мать.
Мозг выдал слово прежде, чем тело успело среагировать. Просто — мать. Этого слова хватило, чтобы комната вокруг на секунду
Оксанина клизма-3