Я снова погрузился в нее, слизывая следы чужого семени, смешивая его с ее соком. Ее тело снова дрогнуло в тихом спазме, и она уснула. Я остался у ее ног, стражем ее сна.
.Я закончил. Алиса слушала, не проронив ни слова, ее лицо было каменной маской. Но в глазах — в ее теперь уже других глазах — медленно разгоралась искра. Искра осознания. Нового знания о себе.
Я склонился, понимая, что только что не просто рассказал историю. Я передал ей ключи. От нее самой. И от нашего нового мира, который начался прямо сейчас.
****
Настоящая жизнь, та, что потекла в моих жилах густой, горячей кровью, началась, когда я, стоя на коленях у её кровати, понял: я больше не принадлежу себе.
Её голос, всё ещё хриплый со сна произнёс приговор:
— Алекс. Ты рассказал мне сказку. Теперь докажи, что она была правдой.
Я поднял глаза. Алиса сидела на кровати, свесив босые ноги. В утреннем свете её ступни казались выточенными из слоновой кости — идеальные своды, нежные пальцы с идеальным педикюром. Я сглотнул.
— Я докажу. Всем, чем смогу.
Она усмехнулась, и в этой усмешке не было тепла — только собственничество.
— Тогда начни с малого. Мне нужны цветы. Живые, свежие, чтобы пахли утром. И чтобы я не ждала. Даю тебе час.
Я уже был на ногах, натягивал брюки, когда её голос остановил меня у двери:
— И запомни, Алекс. Отныне ты не входишь в мою квартиру без моего разрешения. Даже если я сама открыла дверь. Ты ждёшь на коленях. Это понятно?
— Да, госпожа, — слова вырвались сами собой, бездумно, естественно, как дыхание. На миг я испугался, но она лишь кивнула, удовлетворённо, и махнула рукой:
— Иди.
Час спустя я стоял у её двери. В руках — охапка пионов, белых как снег, с тяжелыми каплями росы на лепестках. Она открыла, окинула меня взглядом, небрежно взяла цветы.
— Неплохо. Но ты опоздал на три минуты.
Я опустился на колени прямо на лестничной клетке, чувствуя, как бетон холодит колени через тонкую ткань брюк. Она поднесла букет к лицу, вдохнула аромат.
— Сегодня я прощаю. Но в следующий раз — накажу.
Дверь закрылась. Я остался на коленях, не решаясь подняться. Охранник внизу, тот самый, смотрел на меня с тем же отвращением, но я не видел его. Я видел только её ступни, мелькнувшие в щели двери, и пионы в её руках.
Через неделю я уже знал её расписание. Она выходила в девять утра, возвращалась в восемь вечера, иногда позже. Я ждал у подъезда. На коленях. Прямо на асфальте, не обращая внимания на прохожих, на их смешки и шепот. Она выходила из машины, проходила мимо, иногда останавливалась, клала руку мне на макушку, как собачонке.
— Хороший мальчик, — говорила она. — Сиди, жди.
Однажды она вернулась с пакетом. Остановилась, посмотрела сверху вниз, и бросила мне под ноги коробочку.
— Это тебе. Открой.
Я дрожащими пальцами вскрыл бархатный футляр. Там лежали серьги — изумительные, с сапфирами, украшенные бриллиантами. Дорогие. Безумно дорогие.
— Ты... ты даришь это мне? — я поднял на неё глаза, и в них стояли слёзы.
Она расхохоталась, звонко и холодно.
— Глупый. Это ты даришь их мне. Я купила их на твою карту, пока ты стоял здесь. Ты ведь не
Глубокие отношения