— А если соседи узнают... если увидят, что живот растёт, а «отца ребёнка» нет... Что они подумают? Они уже смотрят на нас так странно...
Сергей притягивал её ближе и шептал, не останавливаясь, продолжая медленно входить в неё:
— Пусть думают что хотят. Ты — моя. Ребёнок — мой. И я буду защищать вас обоих, даже если весь дом будет шептаться. Никто тебя у меня не отнимет.
Соседи действительно становились всё настойчивее. Однажды соседка снизу прямо спросила у неё на площадке, глядя на уже заметный живот:
— А отец ребёнка-то где? Вы с папой так близко живёте... странно как-то. Он что, совсем не помогает?
Карина улыбнулась вежливо, но холодно:
— Он далеко. А папа помогает. Семья есть семья.
Сергей, услышав об этом вечером, обнял её особенно крепко, прижал к стене в коридоре и поцеловал жадно. Потом повёл в спальню и долго трахал медленно и глубоко, шепча ей в ухо:
— Пусть говорят. Ты — моя. И ребёнок — мой. Никто нас не разлучит. Даже если весь подъезд будет лезть в нашу жизнь.
Роды начались ночью. В конце марта.
Сергей отвёз её в роддом. Держал за руку всю дорогу, пока она дышала через схватки. В палате он остался — сказал, что отец, и сестра не стала спорить. Сидел рядом, вытирал ей пот со лба, давал пить маленькими глотками, шептал, когда она кричала от боли:
— Дыши, доченька... я здесь. Я никуда не уйду. Ты справишься. Мы справимся.
Она толкала почти четыре часа. Когда услышала первый крик ребёнка, заплакала — громко, без стеснения, от усталости и облегчения.
— Девочка, — сказала акушерка, кладя мокрое тёплое тельце ей на грудь. — Здоровая. 3200 грамм.
Карина смотрела на крошечное личико. На чёрные, как у неё, волосы. На маленький нос. Потом подняла глаза на Сергея.
Он стоял, не двигаясь. Слёзы текли по его щекам. Он не вытирал их.
— Папа... — прошептала она. — Посмотри. Это наша дочь.
Он подошёл. Осторожно, как к чему-то самому хрупкому в мире, коснулся пальцем крошечной ручки. Девочка сжала его палец.
Сергей опустился на стул рядом с кроватью. Взял Карину за руку. Другой рукой — всё так же осторожно — погладил голову ребёнка.
— Прости меня, — сказал он тихо. — За всё. За то, что не защитил тебя. За то, что довёл до этого. За то, что люблю тебя так, как не должен был. За то, что мы теперь будем жить с этим всю жизнь... и за то, что я до сих пор не могу перестать хотеть тебя, даже сейчас.
Карина покачала головой. Устало, но спокойно и твёрдо.
— Не надо. Мы сделали это вместе. И теперь... теперь у нас есть она. И мы будем любить её. Оба. По-настоящему. Как сможем. Даже если весь подъезд будет шептаться. Даже если будет тяжело. Ты — мой. Она — наша. И я ни о чём не жалею.
Он наклонился и поцеловал её в мокрый от слёз и пота лоб. Потом — в губы. Долго. Не прячась от медсестры, которая вошла, посмотрела на них и тихо вышла обратно.
За окном уже светало.
Где-то далеко, в их квартире, лежала школьная форма Карины — та самая, в которой всё началось. Белая блузка с расстёгнутыми пуговицами. Короткая клетчатая юбка. Белые гольфы.
Теперь там лежала ещё и маленькая розовая кофточка. Купленная впрок.
Карина закрыла глаза, прижимая дочь к груди. Сергей сидел рядом, не отпуская её руку.
Первая любовь. (Артём и Дарина)