Прошла неделя. Максим жил в расколотом времени: дни текли нормально, а ночи — в замедленной съёмке, где каждый кадр был Верой.
Шок от того образа не проходил. Он всегда знал её в одной роли — мать, старше на двадцать лет, человек, который был первым, кого он увидел в жизни, кто учил его читать, кто знал его насквозь с рождения. Та ночь разрушила монополию этого образа, и теперь он не знал, как смотреть ей в глаза, потому что не знал, какие глаза увидит: эти или те.
Ревность пришла позже, подкрадываясь под видом дискомфорта. Он убеждал себя, что это было неловко — увидеть мать в такой ситуации, неприлично, нарушающее что-то, для чего даже не было правильного слова. Но ревность не похожа на неловкость. Она горячая, острая, с привкусом собственничества, который он не имел права испытывать. Он ревновал её к тем мужчинам, чьих лиц не разглядел, к тому пространству, куда он не был приглашён, к той версии себя, которая могла бы быть там — и не была. Это была ревность без права на неё, ревность, которую некому предъявить, и от этого она горела ещё сильнее.
Возбуждение и стыд сплелись в крепкий узел. Его тело отреагировало той ночью — факт, который невозможно отменить. Он просыпался с эрекцией от снов, которые не запоминал, но чувствовал по влаге на простынях, по ускоренному пульсу. Стыд давил грудную клетку, заставлял дышать поверхностно, но попытка задавить воспоминание только делала его ярче.
У Веры, он понимал, был другой узел. Для неё та ночь была обычной жизнью — свободной, взрослой, своей, той, о которой он не знал и в которую не был допущен. Она не раскаивалась, не пряталась, не превращалась в тыкву после полуночи. Но его появление встряхнуло её — он видел это в том взгляде, в той паузе, которую она сделала, прежде чем продолжить. Она увидела в его глазах не только шок. И это знание теперь жило между ними, неудобное и горячее, как уголь, который не потух, но и не разгорелся.
Она давно жила по собственным правилам, строила мир, где могла быть цельной. Её проблема — не навредить ему. Она слишком хорошо знала его уязвимые места — видела их с самого начала его жизни, видела, как они менялись с годами, как одни страхи сменяли другие. Она знала, что если двинуться в эту сторону, то пути назад не будет — и не для неё, а для него прежде всего.
Но она не уходила. Позвонила снова, на третьей неделе, когда он уже почти поверил, что обед в кафе был финалом.
— Приходи в субботу. Вечером. Я скину адрес.
Квартира Веры оказалась в доме старом, дореволюционном, с лифтом, пахнущим машинным маслом и чем-то сладковатым, похожим на старость. Дверь открылась сама, будто она стояла за ней, прислушиваясь к шагам в лестничной клетке.
Она была в другом — домашнем, невидимом — наряде: широкие брюки из тонкой шерсти, водолазка, в которой шея казалась длиннее, чем он помнил. Без туфель — босые ступни на паркете, пальцы слегка раздвинуты, как у человека, который долго стоял. Волосы распущены, падая на плечи волнами — он помнил их такими только из самого раннего детства. Потом — всегда собраны, убраны, прибраны.
— Заходи, — сказала она, и он вошёл в пространство, которое пахло ею — не духами, а чем-то глубже, кожным, интимным. Знакомым тем глубинным знакомством, что существует раньше памяти.
Квартира была большой, неожиданно большой для одного человека: высокие потолки, окна во двор, где росла сирень, хотя был июнь.
Ночной танец теней