Я осталась перед ними по пояс голая, в одних шортах, и тёплый ночной воздух тут же лёг на разгорячённую кожу. Саня развернул меня к себе, нагнулся и впился ртом в грудь — обхватил губами сосок, посасывал, прихватывал зубами, перебегал с одной на другую, мял ладонями жадно, по-хозяйски, постанывая мне куда-то в ложбинку.
— Сиськи у тебя... ох, бля... — бормотал он, не отрываясь. - Щас я тебе тоже на ротик накину.
Его горячий, влажный рот плотно обхватил сосок, язык крутил его быстрыми, жадными движениями, посасывал, слегка прикусывал зубами, а вторая шершавая ладонь жадно мяла вторую грудь, пальцы глубоко, почти грубо вминались в мягкую, тяжёлую, податливую плоть. Когда он мял сиськи, они расплывались в его ладонях, выгибались между пальцами, и я чувствовала, как от каждого сжатия где-то глубоко внизу живота отзывается горячая, тягучая волна.
От его горячего рта, от шершавых ладоней, от рома, разлившегося тёплой, сладковатой волной по крови, меня повело окончательно. Тянуть дальше расхотелось. Я мягко надавила ему на плечо, отстранила, опустилась перед ним на колени прямо в утоптанную траву и сама взялась за резинку его треников. Стянула вместе с трусами одним движением — член выскочил наружу, уже твёрдый, тугой, с тяжёлым, влажным шлепком ударился о нижнюю часть живота.
У Сани он оказался другой, чем у Антона: покороче, зато заметно толще, с крутым изгибом кверху — будто специально гнули, чтоб упирался куда надо. Головка тяжёлая, тёмная, налитая, с широкой щелью, из которой уже выступила густая капля. Я обхватила его пальцами — большой едва доставал до указательного — и пару раз провернула кулаком, чувствуя ладонью, какой он крепкий и горячий. Слизнула каплю с самого кончика, прокатила по языку — солонее, чем у Антона, гуще, — и сразу взяла в рот, растягивая губы до приятной, почти болезненной ширины.
— О-о, бля-я-я! — Саня аж задохнулся, колени дёрнулись, он чуть не упал на меня.
Работала я по-другому, чем в кустах: тут не разгонишься в глубину — мешал изгиб, — зато можно было давить языком в нижнюю сторону головки, туго обжимать у основания и проворачивать ртом, насаживаясь короткими, плотными ходами. Челюсть приятно ныла от толщины. Слюны набралось много, я пустила её по стволу и подхватила рукой, чтоб скользило. Саня матерился без передышки, в голос, всё громче, путаясь в словах; руки его зарывались мне в волосы, пальцы судорожно сжимались на каждом ходе — держался за меня, как за поручень в трясущемся автобусе.
— Пиздец... вот это телка... ох, ёб твою... да помедленнее ты, я ж кончу сейчас... — хрипел он, бёдра невольно дёргаясь вперёд. — Бля, рот у тебя... ахуеть
Я не сбавляла. Наоборот — работала ещё жёстче, ещё глубже, давая ему понять, что я хочу именно этого — чтобы он потерял контроль, чтобы матерился, чтобы дрожал. Мои голые сиськи колыхались в такт движениям, соски тёрлись о его бёдра, когда я наклонялась особенно низко. Трава под коленями была жёсткой, утоптанной, но я почти не чувствовала — всё внимание было сосредоточено на толстом, горячем, изогнутом хуе, который распирал мне рот, на солоноватом вкусе его смазки, на тяжёлых, подтянувшихся яйцах, которые я иногда обхватывала свободной ладонью и слегка сжимала.
Антон за столом досмотрел это представление до конца — а потом не выдержал. Я услышала, как скрипнул отодвигаемый стул, как зашуршали по траве шаги, и он возник сбоку от меня. Член у него снова стоял колом — молодой, быстро отошёл после кустов, — длинный, чуть тоньше Саниного, с гладкой, уже знакомой мне головкой. Антон, не говоря ни
Моя грудь