их произносить. — Не дрейфь. Здесь нет места для стеснения.
Она повернулась к нему спиной, и он увидел, как льняное платье сползает с её плеч — медленно, без спешки, как будто она делала это каждый вечер перед незнакомым молодым человеком, как будто это был ритуал, к которому он должен был привыкнуть. Платье легло на бамбуковую вешалку, сложилось само по себе, без её участия. Под ним оказалось белье — простое, черное, без кружев или вычурности, но на её загорелой коже, на изгибах её бёдер и талии, которую она, должно быть, тренировала годами, оно смотрелось как провокация, как обещание, как угроза.
Алекс стоял неподвижно, пока она не легла на правый футон, не повернулась на бок и не посмотрела на него. Её грудь приподнималась, опускалась, и он видел, как соски твердеют под тонкой тканью бюстгальтера — от прохлады, от воздуха, от его взгляда, который он не мог отвести.
— Я жду, — сказала она, и в этих двух словах было столько терпения и столько требовательности, что он двинулся, не осознавая этого.
Он разделся. Его руки путались в ткани футболки, в шнурках кроссовок, в резинке боксеров, которые он проверил три раза, убеждаясь, что они сидят достаточно плотно, что не выдают его, что скрывают то, что уже начинало происходить с его телом — предательское, невольное, неизбежное напряжение, которое он не мог контролировать. Кожа на спине мокла не от жары — в комнате было прохладно от вентилятора, который крутил воздух в ленивых волнах, разнося запахи — эвкалипт, сандал, что-то ещё, что-то живое и человеческое.
Когда он лёг на левый футон, дверь за его спиной открылась без стука — просто поток воздуха изменился, просто присутствие заполнило пространство.
Лин была миниатюрной — такой, что он сначала подумал, что она моложе его, хотя потом, вспоминая, осознал, что это просто типаж, генетика, которая делала её вечно юной. Гладкие черные волосы, заплетенные в тугой пучок, лицо с не выраженными скулами, кожа цвета слоновой кости, которую тайцы называли красотой, а туристы — экзотикой. Грудь второго размера — аккуратная, явно сделанная, сидящая высоко и симметрично под темно-красным шелковым халатом, который был застегнут лишь на одну пуговицу. Она не улыбнулась, когда вошла. Просто склонила голову в почтительном жесте, и её полуулыбка — застывшая, загадочная, профессиональная и в то же время личная — осталась неизменной, когда она подошла к столику с маслами, выбирая флаконы с точностью аптекаря.
За ней вошёл Тан. Около тридцати лет, может, чуть больше — возраст, который Алекс ещё не умел оценивать, видя либо сверстников, либо взрослых. Коротко стриженный, с сухим жилистым телом, которое было видно сквозь распахнутый халат — грудь с выраженными мышцами, живот с рельефом, который Алекс узнал по собственным тренировкам, но который здесь, в этой комнате, казался чужим, опасным, мужским в каком-то архаичном, животном смысле. Тан двигался медленно, и каждое движение было измеренным, как у человека, который знает цену своей силе, который уверен в каждом сантиметре своего тела и в том, что это тело может сделать.
Свет погас почти полностью. Кто-то — Лин, наверное, её маленькая рука была быстрее — повернул диммер, и свечи стали единственным источником света. Их пламя дрожало от движения вентилятора, и тени на бамбуковых шторах приходили в движение — переплетались, разъединялись, снова сбегались вместе, создавая иллюзию движения там, где было только полумрак и неподвижные тела, ожидающие прикосновений.
Холодное масло коснулось его спины — ладонь Лин была неожиданно прохладной, хотя воздух в комнате был теплым, — и он вздрогнул, его позвоночник судорожно изогнулся, мышцы спазмировались.
писание путешественника на велосипеде по окрестностям Новой Каховки.