— думала она. — Её рассказ — он был о её возбуждении, об их сексе. Она не говорила о чувствах. Она ни разу не сказала, что любит его. Она просто хочет секса. И ему это нравится. Ему нравится трахать дочь, молодую девушку. И это всё, что у них есть».
Все её слова, её поведение, её безразличие ко всему, кроме секса. Это было не то, что она искала. Не то, о чём мечтала.
«Я не такая! Я хочу не просто секса, — поняла она вдруг. — Я хочу чувств. Чтобы меня любили. Чтобы я была не просто телом, которое можно использовать. Как с Ингой и Дианой! Им нужна я, а не мои сиськи! А здесь... здесь только похоть. И они счастливы! А я? Я не хочу такого счастья».
Она встала, оставила деньги на столике и вышла из кафе. Вечерний воздух обдал её прохладой. Алиса глубоко вдохнула и остановилась на мгновение, глядя в небо.
«Я не такая, — сказала она себе. — Я хочу другого. Не так!».
Она тряхнула головой и направилась к остановке. Домой!
— --
29 июля, среда. Вечер. Дом Инги
Инга открыла дверь и сразу поняла — что-то не так. В прихожей пахло перегаром, и из кухни доносился звук, который она слишком хорошо знала: стекло, поставленное на стол с глухим стуком, и тяжёлое дыхание человека, который уже не контролирует себя. Она не разуваясь прошла, заглянула на кухню и замерла.
Мать сидела за столом, облокотившись на руки. Перед ней стояла бутылка водки, уже наполовину пустая. Рядом — пустой стакан. Она смотрела в одну точку — куда-то в стену, где не было ничего, достойного внимания. Её глаза были мутными, красными, и дыхание — тяжёлым, прерывистым.
Инга почувствовала, как внутри всё обрывается. Надежда, которую она носила в себе последние недели, — на то, что мать перестанет пить, что они смогут наладить отношения, что всё изменится, — рассыпалась в один миг, как карточный домик от дуновения ветра.
— Мам? — голос Инги дрогнул. Она старалась, чтобы он звучал спокойно, но внутри всё дрожало, как натянутая струна, готовая лопнуть.
Мать подняла голову и уставилась на неё мутным, невидящим взглядом. В этом взгляде не было ни тепла, ни раскаяния, ни даже узнавания. Только раздражение. Обычное, привычное раздражение, которое она всегда испытывала, когда видела дочь.
— Что уставилась? — голос матери был хриплым, с теми знакомыми нотками, от которых у Инги внутри всё холодело. — Я что, в своём доме выпить не имею права?
— Мам, — Инга шагнула вперёд, хотя ноги её будто приросли к полу. — Ты же обещала. Ты сказала, что бросишь.
— Обещала! — мать усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи и злобы, что Инге захотелось отступить. — А что жизнь вдруг стала легче? От того что я бросила пить — вдруг благодать на меня сошла?
Она схватила бутылку, налила себе ещё и залпом выпила, даже не поморщившись. Инга стояла и смотрела, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она знала что будет дальше. Видела это сотни раз. И каждый раз было больно, но сейчас — особенно. Потому что она поверила. Она позволила себе надеяться.
— Я знаю, что ты обо мне думаешь, — продолжала мать, не глядя на неё. — Думаешь, что я никчёмная. Что я только и умею, что пить. Что я никогда не была тебе хорошей матерью. И ты права. Ну и что?! Но я тоже хочу жить. Я тоже хочу забыться. И если для этого мне нужно выпить — я выпью! И никто мне не
Моя рабыня-моя вещь.