Анжелика полезла в сумочку, достала зеркальце, посмотрела на себя. Поправила вырез сарафана — чуть ниже, чем было. Волосы — за уши. Губы — поджала, расслабила, поджала. Повертела головой. Посмотрела на Бориса — оценивающе, холодно, как на мебель. И отвернулась.
За окном — пыль, жара, иссохшая трава. Справа потянуло дымком — кто-то на соседнем участке жег прошлогоднюю листву, и Борис машинально отметил, что откуда-то со стороны посёлка доносится глухой мужской голос, но не вслушался, не разобрал, не узнал — у него своих мыслей хватало, чтобы ещё в чужие голоса вслушиваться. Да и некому там было кричать — соседи у их участка были тихие, в прошлый приезд он никого не видел, кроме старика-пенсионера через три дома.
Анжелика тоже не прислушивалась. Ей было не до чужих голосов — ей было душно, липко, и хотелось в душ, и хотелось, чтобы эта поездка закончилась, и хотелось, чтобы муж оказался кем-то другим, и она знала, что не окажется, и от этого злилась, и от злости — молчала, и от молчания — звенело в ушах.
Шкода ползла по главной улице СНТ — разбитый асфальт, потом грунтовка, потом снова асфальт, заплатанный битым кирпичом. По сторонам — глухие заборы, некоторые — свежевыкрашенные, некоторые — покосившиеся, некоторые — с дырами, через которые виднелись яблони, теплицы, детские качели, ржавые мангалы. Ни одного человека. Жара выгнала всех в дома, в тень, к вентиляторам.
Анжелика достала из сумки вторую бутылку минералки, отпила, вытерла губы тыльной стороной ладони. Сказала — не Борису, а куда-то в окно, в никуда, в эту жару:
— Ладно. Приехали. Разбирайтесь с грядками, Борис Петрович. Я — в тень. И не подходи ко мне, пока я не помоюсь. Понял? Не подходи.
Борис кивнул. Не ответил. Свернул к своему участку — третий от края, с покосившимся штакетником, с заросшей малиной, с верандой, на которой ещё с прошлого лета лежал забытый поливочный шланг.
Остановил машину у калитки. Выключил двигатель. Тишина ударила по ушам — даже цикады ещё не стрекотали, было слишком жарко даже для них.
Анжелика открыла дверь, вышла, потянулась, посмотрела на дачу — критически, как смотрят на чужую квартиру, в которую заехали по ошибке. Сказала:
— Ну. Вот она, красавица. Вот она, мечта поэта.
И пошла к дому — одна, не оглядываясь, покачивая бёдрами, в своём сарафане, с грудью, которая шла впереди неё, как таран, как анонс, как обещание того, чему она не могла дать имени.
Борис остался в машине. Сидел. Смотрел на свои руки на руле. На женину спину, уходящую к крыльцу. На пыль, оседающую на капоте.
Потом — выключил магнитолу и Вышел. Пошёл за ней.
Дача ждала.
УЧАСТОК
Ключ Борис нашёл в кармане — старый, амбарный, с деревянной биркой. Дверь открылась с тем характерным стоном, с каким открываются дачные двери, которые никто не смазывал лет пять: петли заржавели, дерево разбухло от сырости, и входить в этот дом было как входить в лёгкие задыхающегося. Внутри — темно, прохладно, пыльно, пахнет мышами, прелым деревом, старой газетой, табаком, ещё чем-то кисло-сладким — может, прокисшим вареньем, оставленным на столе с прошлого лета. Борис распахнул обе створки настежь, чтобы запустить хоть какой-то сквозняк. Сквозняк не пошёл — воздух стоял, как вода в пруду.
— Борь. Тут дышать нечем. — Анжелика стояла на пороге, не входила, держась за косяк. — Дышать. Нечем. Ты понимаешь?
— Проветрится, — сказал Борис. Голос — глухой, неуверенный, как у хозяина, который сам не верит в то, что говорит. — Сейчас распахну всё, и проветрится.
Все в жизни бывает!