— Четвёрка, — сказала Анжелика. Спокойно. Как факт. — С небольшим. Может, и пятый. Не меряла.
— Видно, — сказал Петя. — Хорошая.
Петя хмыкнул, отвернулся к мангалу. Перевернул последний шампур. Сказал — не оборачиваясь, в дым, в угли, в жар:
— Ну, Хобот. Забор-то когда починишь? А то так и будет лежать. Восемь лет уже лежит.
— Починю, — сказал Борис. Тихо. В землю. — Починю, Петя. Обязательно. Вот только...
Анжелика откашлялась.
— Петя, — сказала она. — Мы, собственно, по делу. У нас насос сдох. Воды — нет. Третий день. Боречка, — она кивнула на Бориса, и в голосе её прорезалась та ядовитая нотка, которая появлялась у неё каждый раз, когда она представляла мужа чужим, — Боречка наш — починить не может. Руки — из жопы, и вода — из-под крана, и в кране — пусто, и в колодце — пусто, и в Боречке — тоже пусто, если честно. Ни одной ёбаной вещи в этом доме не работает, кроме меня. Можно к вам за водой? И ещё — помыться бы. Банька у вас есть. Мы — всё оплатим, не подумай. Нам — только помыться, и всё.
Петя выслушал. Не перебил. Усмехнулся — коротко, одним уголком рта.
— Банька, — сказал он. — Банька — есть. Насос — смотреть надо. Сейчас Галька подойдёт, она по бане рулит. Я — в колодец полезу, гляну. А вы — ждите.
Он обернулся к бане, к забору, и крикнул — громко, по-хозяйски, тем командным басом, которым кричат зэки, когда зовут своих:
— Галька! Иди сюда! Люди пришли!
Галя вышла из-за угла бани.
Борис увидел её — и остолбенел. Крепкая. Мужеподобная. Высокая, широкая в плечах, крупная — не толстая, а именно крупная, ладная, как шкаф, только шкаф — женский. Рост — за метр семьдесят пять, вес — под восемьдесят, и весь этот вес — в плечах, в руках, в бёдрах, в груди — большой, натуральной, немолодой, в растяжках, тяжёлой, как два ведра. Лицо — жёсткое, загорелое, обветренное, с резкими скулами, с тонкими губами, с тёмными глазами, в которых — ни тепла, ни злости, а постоянное ровное давление, как у человека, который привык, что его слушаются с первого слова. Чёрные волосы — короткие, по-мужски, аккуратно стриженные. На даче — в старой мужской рубашке, закатанной по локоть, в трениках, босиком — Галя не носит каблуки, Галя носит то, в чём удобно работать, и Галя — всегда работает, даже когда отдыхает.
Она подошла к мангалу. Не поздоровалась. Не улыбнулась. Посмотрела на Анжелику — сверху вниз, долго, цепко, без стеснения, — и в этом взгляде было всё, что нужно, чтобы Анжелика поняла: перед ней — старшая, перед ней женщина, которая всю жизнь пахала, и руки которой в мозолях, и спина — в мыле, и которая смотрит на силиконовую грудь Лики, и в глазах её — ни зависти, ни восхищения, а спокойная мужская оценка: хороша, сочна, можно.
Анжелика выдержала. Не отвела глаза. Стояла — прямо, в своей красоте, в своём сарафане, со своей грудью, которая стоила сто пятьдесят тысяч, — и Галя видела это, и Галя оценивала это, и Галя не завидовала этому, потому что Галя — не из завистливых, Галя — из тех, кто берёт.
— Здравствуйте, — сказала Галя. Голос — низкий, командный, с той расстановкой, с которой отдают приказы. — Я — Галина. Старшая сестра Пети. По бане — ко мне. Слушаю.
— Галя, — сказала Анжелика, и в голосе её — не яд, не
Исполнитель желаний (Полная версия)