Елене было сорок четыре. Двадцать пять лет брака с Игорем закончились полгода назад — тихо, почти буднично, без скандалов, без разбитой посуды, без чужих запахов на чужой подушке. Никто никого не предавал в классическом смысле. Просто однажды оба поняли: между ними осталась только привычка делить одну квартиру, один холодильник и общие счета. Любовь умерла давно и незаметно, как комнатное растение, которое перестали поливать. Когда Игорь собрал вещи, Елена даже не плакала. Только сидела на кухне и курила его же сигареты, глядя в тёмное окно. Внутри было пусто. Не больно — именно пусто. Как будто выключили звук.
Сын в это время служил.
Артём вернулся в конце сентября. Ехал почти сутки: сначала на перекладных из части до областного центра, потом ночным поездом. В купе пахло потом, дешёвым чаем и чужими сигаретами. Он почти не спал. Смотрел в чёрное окно и думал о доме.
О службе он старался не вспоминать слишком подробно, но тело помнило само. Год казармы въелся под кожу. Полигоны, где грязь стояла по колено даже в августе. Ночные марш-броски, когда глаза слипались, а командир орёл так, будто лично виноват, что ты родился. Холодные палатки, где спали в обнимку с автоматом, потому что иначе просто не согреться. Двое суток без сна на учениях. Старшина, который умел унизить так, что потом три дня не хотелось разговаривать. И тишина после отбоя — густая, тяжёлая, в которой каждый оставался наедине с собой.
Он изменился. Плечи стали шире, шея толще, взгляд жёстче. Научился молчать, когда хотелось послать. Научился терпеть. Научился не показывать, когда внутри всё сжимается. Но в самые тяжёлые ночи, когда казалось, что этот год никогда не закончится, он думал о доме. О запахе маминых пирогов по воскресеньям. О своей комнате, где до сих пор на полке стояли старые модели самолётов. И об отце.
Отец всегда был человеком коротких слов и тяжёлых рук. Не злой. Просто скупой на проявления. Когда Артём в детстве разбивал колени, Игорь не суетился и не гладил по голове — молча доставал йод и дул на ранку, чтобы не так щипало. Когда сын уезжал в армию, отец не произнёс длинных напутствий. Только коротко обнял, хлопнул тяжёлой ладонью по плечу и сказал: «Держись». И всё. Но в этом «держись» было больше, чем в чужих красивых речах. Артём помнил вес этой ладони. Помнил запах отцовского одеколона и сигарет. Помнил, как отец молча чинил ему велосипед в гараже, не поднимая головы, но всегда делая всё как надо.
Теперь, глядя в чёрное окно вагона, Артём вдруг остро захотел снова почувствовать эту тяжёлую ладонь на плече. Просто чтобы знать: дом на месте. Всё на месте.
О разводе он не знал. Мать коротко писала «всё нормально», и он верил. Потому что хотел верить. Потому что дом должен был оставаться домом. Потому что после года, где всё было чужим и жёстким, ему нужно было хоть что-то нетронутое.
Когда он поднялся на третий этаж и позвонил в дверь, форма ещё пахла казармой — пылью, оружейным маслом и чужим потом. Плечи за год службы стали шире, шея толще, а взгляд жёстче, чем был. Двадцать три года. Уже не мальчик.
Но внутри, где-то очень глубоко, всё ещё сидел тот самый парень, который уезжал отсюда год назад, уверенный, что вернётся в прежнюю жизнь.
Елена открыла дверь в тонком тёмно-синем халате, едва завязанном на талии. Волосы ещё влажные после душа, тяжёлыми прядями лежали на плечах и чуть касались ключиц. Халат приоткрылся на груди достаточно, чтобы было видно глубокое декольте и мягкую линию
Как меня оттрахали на даче