Соня, это некрасиво. Зачем ты лезешь человеку в душу? — попытался одёрнуть её я, чувствуя, что этот разговор может завести куда-то не туда.
Но Михаил уже поднялся со своего места. В его глазах на мгновение промелькнула та самая, застарелая боль, которую мы видели днём.
— Да. Конечно, почему же некрасиво. У меня есть наш семейный альбом. Я его храню, — проговорил он тихо и направился в дальний, самый тёмный угол комнаты, где стоял старый дубовый шкаф.
Он вернулся с пухлым бархатным альбомом тёмно-бордового цвета. Соня тут же пересела на широкий, грубо сколоченный диван, стоящий у стены, и Михаил, недолго думая, опустился слева от неё. Мне ничего не оставалось, как сесть с другой стороны. Мы оказались втроём на одном диване: Соня в центре с альбомом на коленях, и мы с Михаилом по бокам.
— Вот, смотри. Тут вся моя жизнь, — сказал он, переворачивая тяжёлую картонную страницу.
Фотографии были старые, некоторые чёрно-белые, некоторые цветные, но уже выцветшие от времени. На них молодой Михаил, ещё без седины в волосах, с такой же густой, но аккуратно подстриженной бородой, обнимал хрупкую женщину с мягкими чертами лица. Они были на море, на фоне каких-то гор, на городских улицах, которые я не узнавал. Везде они были вместе и везде смотрели друг на друга с той неподдельной нежностью, которую невозможно подделать.
— Ой, смотрите! Она тоже рыженькая! Как я! — вдруг вскрикнула Соня, указывая пальцем на один из снимков.
Действительно, у женщины на фотографии были рыжие, волнистые волосы, которые на солнце отливали медью. Сходство с Соней было скорее в цветотипе, чем в чертах лица, но этого оказалось достаточно, чтобы Соня пришла в полный восторг.
— Да. У Веры были солнечные волосы, словно лучики. Они согревали меня всегда. Даже в самые хмурые дни, — голос Михаила стал мягким и каким-то далёким, словно он говорил откуда-то из прошлого.
Я заметил, что во время просмотра альбома Михаил, якобы для того чтобы лучше видеть снимки, прижался к Соне своим мощным плечом. Его голова была совсем близко к её волосам, и я видел, как его ноздри слегка раздуваются, втягивая её запах. Это соседство, это вторжение в наше с Соней пространство стало казаться мне уже совсем неприличным. Тревога, приглушённая было днём, снова запульсировала где-то в солнечном сплетении.
— Соня, пойдём. Уже поздно, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо и не терпел возражений.
Реакция Михаила была мгновенной и пугающей. Он резко вскинул голову и посмотрел на меня. В этом взгляде не было и тени прежнего добродушия или смущения. Там была злость. Чистая, холодная, с трудом сдерживаемая злость. Так смотрит ребёнок, у которого взрослый отбирает его любимую игрушку прямо в разгар игры. В этом взгляде читалось искреннее, животное негодование от того, что я посмел прервать этот момент его близости с Соней.
— Ну, Дииим, — протянула Соня капризным тоном, не отрываясь от альбома. — Давай ещё посидим. Тут так интересно.
И вот в этот момент внутри меня всё оборвалось. Мне показалось или я действительно услышал в её голосе нежелание уходить? Ей действительно хочется продолжать это общение? Она что, не видит, как он на неё смотрит? В памяти тут же всплыли её собственные рассказы о романе со взрослым, опытным мужчиной. Она рассказывала об этом спокойно, без тени стыда, скорее как о неком жизненном опыте, который она получила. И сейчас, глядя на то, как она смотрит на этого лесного отшельника, на то, как она тянется к его прошлому, к его боли, к его мужской харизме, я почувствовал,
Эpотическая заpисовка