всегда слушался. Иногда останавливался, тяжело дыша, и говорил хрипло:
— Деня... хватит... мы сходим с ума...
Но она только улыбалась шире, обхватывала его бёдра ногами и тянула к себе:
— Уже поздно, папа. Ты уже внутри меня. Ты уже кончал в меня сегодня три раза. Разве ты можешь остановиться?
Она была ненасытной. Заставляла его кончать в неё по несколько раз в день. Просила называть её «дочкой-шлюхой», «папиной дырой», «грязной сучкой». Просила, чтобы он бил её по заднице до синяков. И каждый раз, когда его ладонь с хлёстким звуком опускалась на её кожу, она вздрагивала всем телом и сжимала его член внутри себя ещё сильнее.
Однажды она легла на кровать матери, раздвинула ноги и тихо, почти мечтательно сказала:
— Трахни меня здесь. На маминой кровати. Хочу, чтобы ты кончил в меня именно здесь. Хочу, чтобы твоя сперма впиталась в её простыню. Чтобы каждый раз, когда она будет ложиться спать, она чувствовала запах нас.
Николай сначала отказался. Сел на край кровати, трясущимися руками потёр лицо.
— Деня... это уже слишком. Это... это наша кровать. Твоей матери. Я не могу...
Она просто встала на четвереньки, медленно поползла к нему, взяла его уже начинающий твердеть член в ладонь и начала медленно дрочить, глядя ему в глаза.
— Ты уже трахаешь свою дочь, папа. Ты уже кончал мне в рот, в киску и на лицо. Ты уже бил меня и называл шлюхой. Что ещё для тебя «слишком»? Это просто кровать. А я — твоя. Полностью. Делай, что я прошу.
Он не выдержал. Грубо развернул её на живот, прижал лицом к подушке, которая пахла Таниными духами, и вошёл в неё одним резким движением. Трахал жёстко, почти с ненавистью — к себе, к ней, к этой ситуации. Каждый толчок вбивал её в матрас. Она стонала в подушку матери, но стон был счастливый, почти благодарный.
Когда он кончил, заполнив её очередной порцией спермы, она перевернулась, раздвинула ноги и тихо, но твёрдо приказала:
— Вылижи. Вылижи свою сперму из меня. Прямо здесь, на маминой кровати.
Он сделал это. Лёг между её бёдер, провёл языком по её распухшей, текущей киске и начал вылизывать собственную густую сперму. Ему было тошно. Член при этом снова начинал твердеть. Деня гладила его по волосам, как собаку, и шептала с нежностью, от которой у него мурашки бежали по спине:
— Хороший папа... молодец... ты делаешь всё, что я хочу. Ты уже не можешь без меня. Видишь? Ты вылизываешь свою сперму из своей дочери и снова твердеешь. Это и есть любовь, папа. Настоящая.
Каждое утро, когда он просыпался рядом с ней, его тошнило от собственного отражения в зеркале. Он смотрел на себя и думал: «Я конченый. Я трахаю свою дочь. Я бью её. Я вылизываю свою сперму из её киски. Я больной ублюдок». Но стоило ей проснуться, повернуться к нему, провести пальцами по его груди и тихо сказать «доброе утро, папа», как всё внутри снова сжималось от тяжёлого, грязного желания. Он пытался уговаривать себя, что это в последний раз. Что завтра остановится. Но завтра приходило, и он снова брал её.
Однажды, ближе к концу недели, она попросила того, о чём фантазировала уже много дней.
Они лежали в родительской спальне. Деня была на четвереньках, он трахал её сзади. Она уже кончила два раза, киска была красная, набухшая, текла. Вдруг она повернула голову, посмотрела на него через плечо и сказала очень тихо, но отчётливо:
— Папа... я хочу, чтобы ты трахнул меня в попку. Прямо сейчас.
Как я изнасиловал одного киллера