По вечерам, когда они сидели втроём за ужином, Таня ловила себя на том, что между отцом и дочерью повисает какая-то новая, тяжёлая тишина. Деня говорила мало, но каждое её слово было обращено только к нему. Николай отвечал коротко, почти сухо, но Таня замечала, как у него напрягаются пальцы на вилке. Она видела, как Деня иногда оставляет свои вещи в странных местах — трусики в кармане его куртки, майку на стуле в их спальне. Однажды нашла их сама и молча положила обратно в комнату дочери, не сказав ни слова.
Она не была слепой. Просто очень устала.
Устала от того, что в её жизни всегда что-то ломалось. Сначала уехал Андрей. Потом Деня сбежала к этому парню и вернулась сломанной. А Николай... Николай уже много лет был рядом только телом. Они спали в одной кровати, но уже не касались друг друга даже случайно. И теперь, глядя на то, как дочь смотрит на мужа, Таня чувствовала внутри не ярость и даже не ревность в привычном смысле. Она чувствовала тихую, тяжёлую пустоту.
«Опять что-то не так, — думала она иногда по ночам, глядя в потолок. — Опять всё идёт криво. Только сейчас мне уже не хватает сил это вытаскивать. Пусть сама разберётся. Пусть переживёт. Молодые — они быстро отходят».
Она говорила это себе каждый раз, когда замечала очередной странный взгляд или случайное прикосновение. Говорила, чтобы не думать дальше. Потому что если начать думать — придётся признать, что в этом доме уже давно ничего не держится. Что муж давно стал чужим. Что дочь вернулась не просто сломанной, а какой-то другой. И что между ними происходит что-то, о чём лучше не знать.
Поэтому, когда Николай в очередной раз уходил курить на балкон после того, как Деня слишком долго стояла рядом с ним у холодильника, Таня только тяжело вздохнула и сказала тихо:
— Переживёт. Молодые, они быстро отходят.
Николай молчал и курил дольше обычного.
А на двенадцатый день после возвращения Деня начала настоящую охоту.
Она больше не просто хотела его. Она начала верить, что уже принадлежит ему, а он — ей. Что их тела уже «заключили договор», а разумы просто отстают. И она должна помочь разуму догнать тело. Каждый раз, когда он отталкивал её, она видела в этом не отказ, а доказательство того, насколько сильно он борется с собой. А значит — насколько сильно хочет.
Когда матери не было дома, она ходила по квартире голой. Не просто голой — она двигалась медленно, почти торжественно, останавливаясь перед зеркалами и смотря на себя долгим, тяжёлым взглядом. Оставляла свои трусики в самых разных местах: в кармане его куртки, в ящике с инструментами, однажды — прямо на подушке в их спальне, аккуратно сложив их в форме сердца. Ей нравилось представлять, как он найдёт их, как его пальцы коснутся тонкой ткани, пропитанной ею.
Она принимала душ с открытой дверью и стонала так, чтобы он слышал. Не громко — тихо, протяжно, почти жалобно, иногда шёпотом называя его имя. Однажды она вышла из ванной мокрой, с полотенцем на плечах, и «случайно» столкнулась с ним. Прижалась грудью к его груди. Он отшатнулся, как от огня, но она успела почувствовать, как его член дёрнулся в штанах.
— Прости, папа... — прошептала она тихо, глядя ему прямо в глаза. — Я просто... не заметила тебя.
Он не ответил. Только быстро прошёл мимо, тяжело дыша.
По ночам он почти не спал. Лежал рядом с женой, смотрел в потолок и слышал, как Деня ходит по квартире. Иногда ему
НА ПРИВАЛЕ...