как долго держишь что-то слишком тяжёлое, а потом наконец отпускаешь, и руки ещё дрожат, но уже пустые. Она смотрела на мужа и вдруг отчётливо понимала: этот голос, эти слова, эта ярость — всё это больше не имеет к ней отношения. Он орёт не на неё. Он орёт на пустоту, которую сам же и создал. А она уже вышла из этой пустоты. Вчера вечером. Когда постучала в чужую дверь.
Где-то далеко, за шумом его голоса, Елена думала: сейчас все узнают. Соседи. Подруги. Родственники. Кто-то будет жалеть, кто-то — сплетничать, кто-то — плеваться. И ей было всё равно. Впервые по-настоящему всё равно. Потому что внутри, под этой тяжёлой ясностью, уже росло что-то другое — тихое, упрямое, почти животное: она больше не вернётся. Не в ту квартиру. Не к тому голосу. Не к тому телу, которое годами убеждало её, что она холодная.
Пусть орёт.
Пусть все узнают.
Она чувствовала только тепло Катиного плеча и то, как медленно, но необратимо внутри что-то закрывается навсегда.
На подъеме