Мужики посмеивались. А Иван... Иван уже не мог остановиться.
Однажды ночью, когда они лежали в траве после особенно долгого и грязного соития, Анна прижала его голову к своей груди и тихо сказала:
— Знаешь, почему я здесь живу? Не в таборе, не в городе. Здесь. Среди мёртвых.
Он молчал.
— Потому что живые слишком шумят. А мёртвые... они понимают. Они знают, что тепло нужно брать, пока дают. А ты, Иван... ты даёшь. И берёшь. И краснеешь. Это мило.
Она поцеловала его в макушку.
— Приходи завтра. Я покажу тебе кое-что новое. То, чему меня научила одна ведьма в Молдавии. Ты будешь орать так, что покойники зааплодируют.
Иван кивнул. Уже не стыдясь. Или стыдясь, но всё равно кивая.
На следующее утро он проснулся с улыбкой. Весь день работал, думая только об одном: о чёрных глазах, тяжёлой груди, сухих сильных руках и о том, как Анна будет стонать его имя среди крестов.
А вечером, когда солнце село и туман снова пополз по земле, Иван взял одеяло, бутылку и пошёл на погост. Туда, где его ждала цыганка Анна — пятьдесят пять лет, смех дьявола и самая живая женщина на всём кладбище.
Дворянство