Кирилл в четверг в Твери, его не будет. Только трое.»
Анна положила телефон на стол между ними. Дмитрий прочитал дважды.
— Трое.
— Трое. Как ты и хотел на финиш: ты во мне, он у меня во рту. Или наоборот, если в четверг тело скажет иначе. Мы не присягали схеме.
Он накрыл её пальцы на телефоне.
— Отвечай.
Она напечатала:
«Четверг. Ресторан. Дальше — по нам. Дмитрий будет за столом с первого бокала.»
Ответ был коротким:
«Забронирую на три. 20:00. Платье — на ваш вкус. Я своё знаю.»
Анна отложила телефон. Посмотрела на мужа.
— Ты встал.
— Встал.
— Тогда иди сюда. Сегодня без чужих имён. Только мы. Завтра можно будет снова называть его по имени. Сегодня — нет.
Он взял её на диване, медленно, до самого конца, и она не произнесла ни одного чужого имени. Только его. Это тоже было частью новой жизни: уметь возвращаться. Не убегать в фантазию навсегда, а ходить туда и обратно, как ходят на работу и домой.
После она лежала на нём и слушала его сердце.
— Часть третья будет про четверг, — сказала она. — Про ресторан, про то, как я под столом сниму туфлю и поставлю ногу тебе на пах, пока он будет говорить о вине. Про то, как мы поднимемся к нему. Про финал, который ты хочешь.
— Напишем, — сказал он второй раз за эти дни.
И на этот раз оба улыбнулись, потому что слово «напишем» уже не было только про текст. Оно было про жизнь, которую они теперь сочиняли руками, ртом, взглядом и теми двумя «хочу», от которых в чужой гостиной дрожали стёкла.
Он ещё долго не спал. Слушал её дыхание. Вспоминал, как она сказала «хочу тебя» дважды. Вспоминал свой кивок. Вспоминал чай после бани и яйца утром. Мелочи держали большое, как гвозди держат крышу.
Когда он наконец закрыл глаза, последней мыслью было не «что мы наделали».
Последней мыслью было: «как мы это выдержим красиво».
И это, как ни странно, было самым возбуждающим из всего, что случилось с ними после лофта.
Отличник