Ссора вышла короткая. Олег сказал, что не приедет. Не «не могу», не «давай в следующий раз» — просто не приедет. Голос у него был усталый, и Рита поняла, что он не врёт и не кокетничает. Он правда не приедет. У него там что-то сломалось на работе, или с машиной, или просто не захотел — неважно. Важно, что она уже собралась.
— Ну и сиди тогда, — сказала Рита ровно.
— Рит...
— Сиди, Олег. Я не настаиваю.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Постояла посреди кухни, посмотрела на собранную заранее сумку. Лёгкая, почти игрушечная — такая, в которой ездят к мужу на выходные, а не в командировку. Сарафан синий, тонкий, чуть выше колена, с открытой спиной. Босоножки на небольшой танкетке. Кошелёк, телефон, зарядка. И на дне сумки — то, ради чего всё и затевалось.
Вчера она готовилась к нему весь вечер. Не к поездке — к нему. К тому, что будет, когда она приедет.
Сначала — ванна. Горячая, с пеной, с маслом. Рита лежала в ней и думала о том, как он будет трогать её. Как разденет. Куда положит руки. Гладила себя под водой — живот, бёдра, и ниже — и знала, что завтра к вечеру эти руки будут его.
Потом — бритва. Рита намылилась и повела лезвием по лобку — медленно, аккуратно, как раздеваешь кого-то. Кожа после — гладкая, как у девочки. Провела пальцами — и от одного прикосновения к этой глади её бросило в жар. Она сбрила всё. До последнего волоска. Лобок, губы, между ними — до самой дырки. Хотела, чтобы он, когда дотронется, почувствовал только кожу. Только её.
Попку она тоже готовила. Намылила, сбрила всё, что могло быть — между ягодиц, у самого входа. Провела пальцем по анусу, надавила чуть — и подумала: а вдруг. Вдруг он захочет туда. Вдруг сегодня будет тот вечер, когда он наконец решится. Или она решится подставить. Давно не решался, а она давно хотела — не потому что больно или стыдно, а потому что там он чувствует её совсем иначе, и она его — тоже. И она хотела, чтобы была готова. Чтобы гладко. Чтобы если он поведёт туда пальмом — не нашёл ничего, что остановит его.
Рита открыла ящик комода. Трусики. Она ходила в магазин специально, выбирала долго. Трогала ткань, подносила к свету — не себе, а представляя, как это упадёт с её тела, когда она разденется в его квартире. Как он увидит. Как потянет за ленту.
Остановилась на чёрных. Тоненькие, на верёвочках. Спереди — узкий треугольник кружева, сзади — только лента между ягодиц, и по одной тонкой ленте на каждое бедро, завязывающейся на боку. Ничего под юбкой не нарисует линию. Только гладкая кожа, только попка, которую она сама любила ощущать под ладонями, — упругая, собранная, плотная, как и сиськи.
Она натянула их дома, перед зеркалом. Посмотрела — узкий треугольник прикрывает только то, что нужно. Лента между ягодиц, и две тонкие ленты на бёдрах, завязанные бантиком. Повернулась — в зеркале её попка, голая, с тонкой чёрной лентой в ложбинке. Гладкая, выбритая кожа на лобке просвечивает под кружевом. Рита провела рукой по животу, опустила ниже — и почувствовала, что уже мокро. От одного вида себя в этих трусиках. От предвкушения.
Она стянула их обратно. Положила в боковой карман сумки, отдельно от остального. Закрыла молнию.
Посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Женщина, у которой всё ещё хорошо. Не двадцать лет, но и не стыдно. Тридцать восемь, и ни одного раза не пожалела, что осталась собой. Загорелая,
Моя мать превратилась в блядь.