золотая цепь на шее вспыхивала ослепительными искрами.
Чем ближе он подходил, тем отчётливее проступали детали: классический армянский тип — смуглая, словно навечно впитавшая в себя южное солнце кожа; резкие, будто высеченные из камня, волевые черты лица. Высокие скулы, глубокие тени под ними, придававшие лицу хищное, властное выражение. Крупный нос с горбинкой. И глаза — тёмные, глубоко посаженные, с тяжёлым, оценивающим прищуром, который, впрочем, сейчас смягчался широкой, белозубой улыбкой. Улыбка эта была обезоруживающей, открытой, и именно она заставляла насторожиться: слишком уж легко этот человек переключался из режима «хищник» в режим «радушный друг». Белоснежная льняная рубашка была расстёгнута до середины груди, открывая мощный, покрытый густыми тёмными волосами торс, сужающийся к узким бёдрам. Даже в расслабленном состоянии под тканью угадывались мускулы, перекатывающиеся при каждом движении. От него исходил сложный, обволакивающий запах — смесь дорогого мужского одеколона с древесными нотами, лёгкого коньячного духа и разгорячённого мужского тела. В руке он держал бутылку коньяка, и на запястье поблёскивали массивные часы, явно стоившие больше, чем их семейный кроссовер.
— Извините, если помешал, — произнёс он, и голос его — низкий, хорошо поставленный, с лёгкой, едва уловимой певучестью кавказского акцента — прозвучал как обволакивающая музыка. — Я Армен. Мы тут с друзьями отдыхаем. Смотрю, вы только приехали, а уже с мангалом мучаетесь. Это дело надо отметить.
Максим выпрямился. Чувствовал он себя немного неловко: небритый, в мятой футболке, с дурацкой зажигалкой в руке, перед этим холёным, уверенным в себе мужчиной. Но улыбка Армена была настолько искренней, что не ответить на неё было невозможно.
— Да какое там мучаемся, — Максим махнул рукой. — Техника подводит. Розжиг вот дрянь попался. Я Максим. А это Лена, жена моя.
Он кивнул в сторону покрывала, и Армен перевёл взгляд. Медленно, без стеснения, словно разглядывал картину в музее. Лена кожей ощутила, как его глаза скользнули по её плечам, задержались на груди, обтянутой красной тканью, опустились ниже — к животу, к бёдрам, к длинным загорелым ногам. В этом взгляде не было пошлости, скорее — восхищение знатока, оценивающего редкую красоту.
— Очень приятно, Лена, — произнёс Армен чуть тише, и в его голосе прорезалась та особая интонация, которая заставляет женщину чувствовать себя единственной в мире. — Ваш муж — счастливчик. Честное слово. Такая красота в такой глуши — это надо поискать.
Лена невольно улыбнулась, поправляя лямку купальника, и почувствовала, как к щекам приливает тепло. Не от солнца. От чего-то другого.
— Спасибо, — ответила она просто, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Так вот, я чего подошёл-то, — Армен снова повернулся к Максиму, делая вид, что не заметил смущения женщины. — У нас шашлыка горы, коньяк — выдержка пятнадцать лет, прямо из Еревана друг привёз. Зачем вам здесь с углями воевать? Присоединяйтесь. Места всем хватит. У нас там и тент, и кресла, и музыка. Девушки наши заскучали, им компания нужна.
Максим замялся. С одной стороны, неудобно — чужие люди, он их впервые видит. С другой — запах шашлыка, доносившийся от их лагеря, сводил с ума. И коньяк, настоящий, не из супермаркета, после тяжёлой недели казался чем-то вроде обещания рая на земле.
— Ой, ну неудобно как-то, — начал он. — Мы ж со своим... У нас и вино есть, и мясо...
— Какое неудобно? — Армен всплеснул руками. — Кавказское гостеприимство, дорогой, не принимает отказа. Я тебя как брата прошу. Не ломайся, уважь. Жена твоя устала с дороги, ей отдохнуть надо, а ты её к мангалу ставишь. Нехорошо.
Он говорил с таким неподдельным жаром, так по-доброму, что Максим
Всем взрослым женщинам есть что рассказать 1