Она помнила каждую венку, этот крутой изгиб влево, эту тяжесть. Её рот наполнился слюной от желания облизать, но ещё сильнее пульсировало там, внизу.
— Иди сюда, — Армен похлопал по своим коленям. — Садись. Медленно. Я хочу почувствовать, как твоя тугая пизда заново привыкает.
Лена, дрожа от нетерпения, перекинула ногу через его бёдра. Она зависла над ним, упираясь коленями в сиденье, и почувствовала, как горячая головка упирается прямо в раскрытые, мокрые складки. Армен взял её за бёдра, больно впившись пальцами, и начал опускать. Головка раздвинула половые губы, и Лена застонала — от первого, самого сладкого прикосновения.
— Медленно, — скомандовал он, придерживая её и не давая насадиться сразу. — Ты за неделю отвыкла. Дай своей дырочке вспомнить хозяина.
Она начала опускаться, буквально по миллиметру. Член входил невыносимо туго — за эту неделю верности мужу её мышцы сжались, сомкнулись, и теперь каждый сантиметр давался с трудом, с лёгкой, пьянящей болью. Лена чувствовала всё: как толстая головка проталкивается сквозь первый, самый узкий сфинктер, как ствол раздвигает рифлёные стенки, как набухшие вены проходят по самым чувствительным точкам. Она закрыла глаза и закусила губу, чтобы не закричать — но не от боли, а от переполняющего чувства наполненности. Её тело пело. Каждая клеточка кричала: «Да, да, вот так, ещё!» С каждым сантиметром она всё явственнее ощущала, что именно этого ей не хватало все эти ночи с Максимом — вот такой растянутости, такой заполненности, когда член упирается во что-то глубокое и запретное.
— Хорошо, — шептал Армен, и его голос вибрировал где-то у её ключицы. — Хорошая девочка. Принимаешь. Вспоминаешь, как быть настоящей женщиной. Давай, глубже, до самого конца. Я хочу, чтобы ты села полностью.
Лена, всхлипывая, продолжала опускаться. Член входил всё глубже, растягивая её до предела, и вот головка коснулась шейки матки — того самого заветного местечка, куда Максим не доставал никогда, — и Лена вскрикнула, запрокинув голову. По телу прошла горячая волна, мышцы влагалища конвульсивно сжались вокруг члена, и она поняла, что кончает — просто от того, что он вошёл до конца. Её тело сдалось, растворилось в этом чувстве принадлежности. Теперь она окончательно была их. Их шлюхой, их игрушкой, их Леной.
— Вся, — констатировал Армен с довольной, сытой усмешкой. — Вся поместилась, до самого донышка. Вспомнила, как это — сидеть на настоящем члене, а не на мунином огрызке?
— Да, — выдохнула она, и голос дрожал от переполнявших чувств. — Да, вспомнило... вспомнила.
— Вот так и сиди. Привыкай. Ощущай.
Лена замерла, боясь пошевелиться. Она сидела на его члене, насаженная до предела, как бабочка на булавку, и каждая клеточка её тела кричала от восторга. Внутренние мышцы жили своей жизнью — они обхватывали толстый ствол, сжимались, пульсировали в такт сердцебиению. Она чувствовала каждую венку, каждую выпуклость, головку, упирающуюся в шейку матки. Ощущение наполненности было таким полным, таким абсолютным, что хотелось плакать от счастья. Низ живота налился горячей тяжестью, клитор пульсировал, хотя к нему даже не прикасались. Армен гладил её по спине, по ягодицам, по бёдрам — успокаивающе, почти нежно, но эта нежность была собственнической. Его ладони оглаживали её как дорогую вещь, как трофей. Глаза оставались властными, хозяйскими. «Я его, — пронеслось в голове у Лены. — Я полностью его. И их всех. Моё тело больше не моё. Это их игрушка, их мясо, их дырочки. И это... правильно». От этой мысли по позвоночнику пробежал электрический разряд, и она непроизвольно сжалась вокруг члена, вырвав у Армена короткий, довольный выдох.
И тут с переднего сиденья раздался звук опускающегося
Камилла для графа