Я проснулся один в постели, с тяжёлой головой и привкусом, от которого сразу вспомнилось всё. Встал, натянул футболку, побрёл к ванной, думая только о том, чтобы смыть все с кожи - и столкнулся в душе с Митей.
Он стоял под душем голый, весь в воде, мышцы блестели, член полувозбуждённый тяжело качался, когда он повернул голову. Увидел меня и не прикрылся - просто улыбнулся так, будто это самое обычное утро в мире.
— Проснулся. Как голова?
— Как после катастрофы, - честно сказал я, застыв на пороге.
— Зато рот у тебя робочий, - заметил он без злости, с тёплой наглостью. - Ты хорошо сосёшь, Андрей. Правда. Заходи. Повторишь на трезвую голову - и станет понятнее, сон это был или нет.
Кровь ударила в лицо. Я стоял, держась за косяк, и понимал, что правильный ответ - "нет", "я не такой", "я пойду". Но гостиница у вокзала ждала меня пустотой, а здесь был хоть кто-то, сильный человек, который ночью не выгнал меня и утром не смеялся.
Я сдался.
Зашёл в кабину, всё ещё в трусах. Митя стянул их одним движением, кинул за бортик и поставил меня на колени на тёплый пол под струями. Вода лилась на спину и затылок, когда я снова взял его член в рот - уже сознательно, уже видя, что делаю. Губы немного болели после ночи, челюсть ныла, но я старался: лизал ствол, принимал глубже, смотрел снизу вверх, потому что он просил "глаза на меня". Митя стонал открыто, держал меня за мокрые волосы и хвалил - "умница", "глубже", "вот, хороший мальчик", - а потом, споткнувшись на полуслове, поправил себя с хриплой усмешкой:
— Хорошая девочка...
Я должен был возмутиться. Вместо этого начао работать ртом ещё усерднее, отчего он коротко засмеялся и застонал одновременно. Кончил он мне на язык и грудь; вода сразу начала смывать белёсые потёки, а я остался на коленях с открытым ртом и мыслью, которая билась как муха о стекло: я только что сам, трезвый, отсосал мужчине в душе и возбудился так, что член стоял колом, стыдно и безотказно.
Митя поднял меня, поцеловал в мокрый лоб - почти по-доброму - и взял с полки в кабине зелёный тюбик.
— Сейчас намылю тебя нормально. Расслабься.
Холодный гель лёг на грудь, подмышки, живот, пах, ноги, даже на ягодицы и в ложбинку. Митя втирал его крупными ладонями хозяйственно, тщательно, будто полировал. Пахло резко, химично, но голова после вчерашнего работала вполсилы, а руки у него были уверенные - я закрыл глаза и позволил. Он подержал "гель" на коже положенное время, болтая о ерунде: сок в холодильнике, аспирин, что погода отвратительная. Потом смыл водой долго и сильно, провёл ладонью по моей груди - и свистнул.
— Чисто.
Я открыл глаза и посмотрел вниз.
Волосы - те, что были на груди с юности, тёмные, "мужские", за которые меня когда-то даже дразнили - лезли и сходили клочьями, уплывали в слив. Подмышки стали голыми. Живот - гладким. Лобок... я с ужасом провёл рукой и не нашёл привычной жёсткой шетины: кожа, чувствительная, голая, и член на ней выглядел короче, уязвимее, почти неприлично открыто. Ноги тоже. Я схватился за ягодицу - гладко. За попу - гладко, до стыдного.
— Это... это что? - голос сел. - Ты чем меня...
— Кремом для депиляции, - спокойно сказал Митя, смывая остатки. Прости за маленький обман. Зато теперь видно всего тебя. И моей девочке так лучше - без лишней шерсти.
— Я не... - начал я и осёкся, потому что стоял перед ним полностью гладкий, красный до
Эмми