пол, как тряпичная кукла. Из всех трёх её дырок медленно, лениво вытекала сперма, образуя под ней липкую, белую лужу. Она лежала, не двигаясь. Только грудь судорожно вздымалась, а изо рта доносились хриплые, прерывистые всхлипы.
— Ну и шлюха... — протянул кто-то. — Трёх сразу приняла.
— Надо будет ещё в Астрахани ей такую встречу устроить.
А я сидел в углу и смотрел на свою жену. На это месиво из плоти и спермы. И чувствовал, что мы пересекли какую-то окончательную, невозвратную черту. Обратной дороги не было.
****
Мы доехали до Волгограда. Поезд встал на перроне с лёгким скрипом тормозов, как будто уставший от всего, что творилось за ночь. Солнце палило в лицо, воздух был горячим, с запахом степи и пыли. Я вышел первым, потянулся, закурил. Ирина — медленно, пошатываясь, как будто её ноги до сих пор помнили, куда их ставили, когда она стояла на коленях перед толпой. Её попа была красной, набухшей, будто её не просто трахали, а драли. На шее — синяки от пальцев. Губы — набухшие, натёртые. На сосках — засохшая сперма.
Она шла, придерживаясь за стенку вагона, и улыбалась. Не стесняясь. Не прячась. Просто... довольная.
— Леш, ты не представляешь, как мне хорошо, — прошептала она, когда мы остались одни на перроне. — Я влюбилась. В себя. В себя настоящую. Я... я впервые чувствую себя настоящей. Настоящей шлюхой. Это не стыдно. Это... моя суть.
Я молчал. Что я мог сказать? Что я ревную? Что мне страшно? Что я боюсь, что она больше не будет моей? Нет. Я знал — она всегда была моей. Только теперь — не как жена. А как вещь. Как общая блядь. Как спермоприёмник, который я сам вывел на рынок и сдал в аренду.
Мы сняли комнату. Там было тихо, спокойно. Ирина легла на кровать, не раздеваясь, и уснула сразу. Я сидел у окна, курил, смотрел на неё — на эту раздолбанную, измученную, счастливую суку. У меня стоял. Всю ночь. Весь день. Всю неделю. Я дрочил, глядя на неё, представляя, как её снова трахают. Как её снова пускают по кругу. Как её снова заливают спермой, пока она хрипит и просит ещё.
Всю неделю мы гуляли по городу, отдыхали, кайфовали. Всё это время она пыталась до них дозвониться, но номер был отключён. А она... она ждала их звонка, их смс. Ждала, когда её снова позовут. Когда снова скажут: "Эй, шлюха, собирайся. Ты нам нужна."
Она не спала ночами. Лежала рядом со мной, смотрела в потолок, шептала:
— Леш... а вдруг они забыли? Вдруг им больше не нужно? Вдруг я... слишком полная? Слишком жирная? Слишком... обычная?
Она переживала. Не о морали. Не о стыде. О попе. О груди. О ляшках. О том, что её тело — не модельное. Что у неё живот выпирает. Что попа — не подтянутая, а сочная, мясистая, с булками, которые при ходьбе шлёпают друг о друга, как желе. Что ляшки — толстые. Что сиськи — третьего размера, но не стоячие, а висят.
— Леш, я же... не стройная. Я — бухгалтерша. У меня живот. У меня попа — как у коровы. Они же... откажутся. Они тогда были просто пьяные, вот и согласились.
Я смеялся.
— Ты что, дура? Ты — тёплая, мягкая, сочная. Ты — для ебли. Не для подиума. Ты — для хуёв. Для спермы. Для криков. Для пота. Для унижения.
Она улыбалась. Но глаза — тревожные. Она боялась. Не того, что её осудят. А того, что не захотят.
Она вспоминала всё. Каждый член. Каждый толчок. Каждую струю спермы, что
не дотерпела до туалета