прибору. — Судя по вашей медицинской карте, Алёна Андреевна, вы девственница, — продолжал он, и в его тоне не было ни тени смущения или намёка. — Иван Никитич исправит этот недостаток. Он человек опытный и деликатный, никаких эксцессов не предвидится.
Алёна резко, не помня себя, вскочила со стула, и стул с грохотом отлетел назад, ударившись о стену. — Как вы смеете! — вырвалось у неё, голос сорвался на хриплый, заикающийся крик. — Я не... я не для этого... я не буду! Вы не имеете права! Вы... вы... — она не могла подобрать слов, только сжимала кулаки, чувствуя, как слёзы гнева и бессилия жгут глаза.
Владимир Петрович медленно откинулся на спинку кресла, сложил руки на столе и посмотрел на неё, почти безо всякого выражения, словно наблюдал за случайным насекомым. — Алёна Андреевна, не суетитесь, прошу вас сесть и выслушать до конца. Я ещё не закончил. Он потянулся к ящику стола, достал белый незапечатанный конверт и, не меняя выражения лица, протянул его Алёне через стол. — Прежде чем принимать поспешные решения, ознакомьтесь с содержимым, — сказал он ровно, будто предлагал посмотреть расписание занятий.
Алёна, всё ещё дрожа от гнева, но сражённая его спокойствием, машинально взяла конверт. Пальцы её тряслись, когда она раскрыла его и вытряхнула содержимое на стол. Оттуда выскользнула пачка фотографий, глянцевых, чётких, напечатанных на хорошей бумаге, и первое, что она увидела, было её собственное лицо на подиуме — в тот самый момент третьего тура, когда она шла почти зажмурившись, с опущенными руками, топлес. Она перевернула её, глядя на следующую, потом на третью — везде была она, залитая светом софитов, с голой грудью, и каждая деталь, каждый стыдливый жест был зафиксирован с безжалостной чёткостью. Но когда она взяла следующую фотографию, руки её замерли на полпути, а внутри начало стремительно разрастаться что-то ледяное, тяжёлое, заполняющее всю грудь. На ней были они с Кириллом — в его спальне, на его кровати, сплетённые, обнажённые, в тот самый момент, когда его голова лежала у неё на груди, а их руки переплетались в утреннем свете.
Она перевернула пачку, лихорадочно перебирая снимки: вот он целует её шею, вот она сидит на нём, вот они оба застыли в оргазме, и на каждом лице было выражение такой интимной, беззащитной нежности, что Алёну захлестнуло тошнотой. Почему-то первые несколько минут она не могла думать ни о чём, кроме одного: откуда? Как? Кто мог снять это? Это казалось самым важным вопросом. И вдруг, как удар, пришло воспоминание: громадное зеркало в дверце стенного шкафа в спальне Кирилла. Оно было старым, в массивной деревянной раме, и Алёна всегда замечала, что шкаф этот постоянно заперт на ключ. Она никогда не придавала этому значения — мало ли что хранят в старых шкафах, — но теперь эти запертые створки вдруг обрели чудовищный смысл.
Алёна стояла, не в силах вымолвить ни слова. Фотографии рассыпались по столу, и она смотрела на них, не видя, не понимая, отказываясь верить, что эти кадры — её жизнь, её любовь, её самое сокровенное — теперь лежат перед этим человеком, который говорил о них как о деловых бумагах. Она снова посмотрела на фото, где её голая, смеющаяся фигура была запечатлена крупным планом, обнимающая парня за бёдра, и внутри неё что-то окончательно сломалось. Владимир Петрович поднял со стола именно этот снимок и несколько секунд разглядывал. — Прекрасное фото, — произнёс он задумчиво. — Отличная композиция, естественные эмоции. Это, Алёна Андреевна, без всякого сомнения, может заменить ваше фото на школьном стенде
Саспенс