желтый фартук и снова введет ему кляп-кольцо. Он снова будет стоять на четвереньках в колючем сене, и его будут безжалостно доить. И он будет ждать этого момента. Потому что именно этот контраст — контраст между ее кулаком в его теле и ее губами на его спине, между сталью цепей и шелком чулок, между безжалостным ритуальным контролем и этой бездонной, удушающей нежностью — и был тем самым кайфом, ради которого он жил. Он закрыл глаза и позволил ее пальцам унести его в сон.
Неожиданное рабство.