посмотрела на него — посмотрела в кружку, в кофе, в тёмную поверхность, которая отражала её лицо искажённо, как кривое зеркало. Она почувствовала что покраснела. Тридцать три года. Краснела — как девочка. От сыновнего комплимента. От «тебе идёт этот халат».
Она хотела сказать что-то ещё. Что-то лёгкое, отводящее, «ой, да он старый», или «хватит тебе», или «давай есть, а то опоздаешь». Но не сказала. Потому что если бы сказала — всё стало бы как обычно. А ей — она это поняла с болезненной ясностью — не хотелось, чтобы было как обычно.
**Макс**
Макс отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Не победную — нет, здесь нечего было побеждать. Но — удовлетворённую. Тихую. Как у человека, который долго брёл по незнакомой дороге и вдруг увидел первый знак того, что он идёт правильно.
Пункты работали. Медленно — как вода точет камень, не видно, но оставляет след.
Днём, в школе, он не мог сосредоточиться. Урок истории — что-то про Смутное время, про Лжедмитрия, про поляков в Москве. Учительница, Наталья Сергеевна, монотонно бубнила, и слова падали в класс, как капли в жестяное ведро — звонко, но без смысла.
Макс сидел у окна и смотрел на улицу. Дождь кончился, но асфальт был мокрым, и небо было того особого петербургского цвета, который не серый и не белый, а что-то среднее, как грязное молоко.
Он думал о Вере. Не о «маме» — о Вере. Это разделение, которое началось три дня назад, становилось всё отчётливее, как трещина в стекле: медленно, незаметно, но необратимо. «Мама» — это функция, роль, социальная единица, женщина, которая варит, стирает, будит, кормит, проверяет оценки. «Вера» — это женщина, которая встаёт в семь, носит халат на всех пуговицах и краснеет, когда сын говорит, что ей идёт. Женщина, у которой родинка над губой. Женщина, которая закрывает глаза, когда пьёт кофе. Женщина, которая — он вдруг осознал это с болезненной ясностью — одинока.
Теперь он думал: а Вера? Сколько лет она была одна? Не «одна» как «без мужчины» — а одна как женщина, которую не видят, не замечают, не ценят? Хотя хотеть её — конечно, хотели. Она была красива. Красива так, как бывают красивы женщины, которые не знают своей красоты: не вызывающе, не ярко, а — тихо. Глубоко. Как река, которая течёт под землёй. Ты не видишь её, но если найдёшь — не забудешь.
Красива так, что мужчины в поликлинике — пациенты, врачи — наверное, оборачивались. И что? Оборачивались — и уходили. Она — не их. Она — ничья. Она — мать, медсестра, женщина с тёмными кругами под глазами.
Получала ли она удовольствие от этих похотливых взглядов? Вряд ли. Она — он знал её, знал всю жизнь, но только теперь начал — понимать — она из тех женщин, которые прячут. Тело — под халатом. Сексуальность — под надуманной серьезностью. Она из тех, кто умеет хотеть — но не умеет позволить себе хотеть. Кто засыпает сжимая бёдра. Кто не прикасается к себе — или прикасается, но быстро, стыдливо, с выключенным светом и закрытыми глазами, и утром — не помнит, или делает вид, что не помнит.
Он почувствовал укол — не вины, нет, он не был виноват. Но чего-то похожего. Сожаления, что не видел раньше. Что не замечал. Что она существовала рядом — целая, живая, красивая, голодная — а он смотрел сквозь неё, как сквозь стекло.
Он достал телефон под партой. Открыл форум. Новых сообщений от Praceptor не было, но Макс и не ждал — наставник сказал «по одному в день», и он будет делать
Виртуоз куннилинга