выходные? Например, на природу, снимем домик у озера?
**Вера**
Он стоял — близко. Ближе, чем обычно. Ближе, чем нужно. Она чувствовала его тепло — не касаясь, только тепло, и оно шло от него — от тела, от кожи, от дыхания — и касалось её. Не руками — воздухом. Воздух, который был между ними, был — его. Тёплый. Мужской. Живой.
Она смотрела на него снизу вверх — он был выше, на полголовы, и мокрые волосы падали на лицо. И она знала что он видет, - капли на висках, на шее, и родинку — которую он назвал красивой, — и губы, которые приоткрылись, и язык, который быстро — быстрее мысли — облизнул нижнюю губу. Не соблазнительно. Машинально. Но — она знала, что он видел. И не убирала.
«Домик у озера». Она повторила — про себя. Домик. Озеро. Они — вдвоём. Без города, без поликлиники, без бабушек с давлением, без школы, без пацанов, без — всего. Только — он и она. И озеро. И ночь. И одна кровать? Нет. Две. Наверное. Но — одна дверь. Один домик. Один воздух.
— Я не знаю, — она сказала тихо и задумчиво. — Хотя, звучит как хорошая идея. Милый семейный отдых на природе... что может быть лучше? Верно?
Она слегка улыбнулась, но в глаза упрямо не смотрела. Отдалённо она напоминала то ли загнанную в угол добычу, то ли искусно расставленную приманку. Очевидно, в этот момент она и сама не знала, какой вариант верный.
**Макс**
Макс поднял руку. Медленно. Она видела — как поднимается рука, как пальцы раскрываются, как ладонь идёт к ней, к лицу, к виску, где капля воды — и не двигалась. Не отступала. Не закрывалась. Стояла. Ждала.
Он убрал прядь мокрых волос с её виска. Пальцы — кончики, подушечки — коснулись кожи на секунду, на одну секунду, на один удар сердца. Тёплая. Мокрая. Гладкая. Кожа, которую он не трогал — никогда, или так давно, что не помнил. Кожа, которая была чужой и своей одновременно, знакомой и незнакомой, как слово, которое знаешь, но забыл, как оно звучит вслух.
Она закрыла глаза. Не сразу — медленно, как будто решала, как будто тело решило за неё, и веки опустились, и ресницы легли на скулы, и она стояла с закрытыми глазами, и его пальцы были на её виске, и между его пальцами и её кожей — не было ничего. Только — контакт. Только — тепло. Его — и её. Встретившееся.
Он убрал руку. Шаг назад. Один.
— Ты красивая, — сказал он. Не «мам, ты красивая». Просто — «ты красивая». Без «мам». Без фильтра. Без безопасного слова между ними.
**Вера**
«Ты красивая».
Не «ты красивая, мам». Не «ты красивая, как мама». Просто — «ты красивая». Слово, обращённое к женщине. К ней. К Вере. Не к функции. Не к роли. К — ней.
Она открыла глаза. Тёмные, влажные — не от слёз, а от чего-то другого, и у этого «чего-то» пока не было подходящего названия. По крайней мере, Вера его не знала. Она знала другие слова: «смущение», «радость», «благодарность». Но это было — не это. Это было — глубже. Темнее. Живее. Это было — как кровь, которая приливает к лицу, но не от стыда, а от — чего? От того, что тебя видят. От того, что тебя называют красивой. От того, что семнадцатилетний мальчик — сын, сын, сын, повторяй, повторяй, повторяй — говорит тебе «ты красивая», и ты — стоишь с закрытыми глазами, и его пальцы — на твоём виске, и тебе — хорошо. Так
На раскладушке две подружки