— Потому что ты — ты. И мне не нравится думать, что ты одна.
Она не ответила. Резала помидор — медленно, аккуратно, долька за долькой, будто выполняла хирургическую операцию. Потом — сыр. Потом — хлеб. Раскладывала на тарелке. Не смотрела на него.
— Был один, — сказала она наконец, так тихо, что он едва слышал, и вода в озере плескалась громче, чем её голос. — Давно. Когда тебе было четыре. Недолго. Несколько месяцев.
— Что случилось?
— Ничего. Просто... не случилось. Он был хороший. Но мне было двадцать, и у меня был ребёнок, и он не был готов. Или я не была готова. Не важно. Не случилось.
Макс молчал. Смотрел на воду, на отражение сосен, на небо, которое было синим и которое обещало что-то, чего он не мог назвать.
Он хотел — дотронуться. До её руки, до плеча, до — чего угодно, до любой точки, которая была рядом, которая была доступна. Но — не дотронулся. Praceptor сказал: голод. И он был голоден, и она была голодна, и голод был — общим, объединяющим, тем, что связывало их сильнее, чем любые объятия.
— Проехали, — сказал он и взял бутерброд с сыром, и откусил, и не чувствовал вкуса, потому что рот был полон другого — её слов, её молчания, её одиночества, которое было таким же длинным, как его жизнь.
Часть четвёртая. Спасение (Вера)
После пикника они пошли гулять. Вдоль озера, по тропе, между сосен. Макс шёл впереди — раздвигал ветки, прокладывал путь, и Вера шла за ним, и смотрела на его спину — широкую, прямую, в серой куртке, — и думала: когда он вырос? Когда перестал быть мальчиком и стал — этим? Этим, кто идёт впереди и раздвигает ветки, кто варит кофе по утрам, кто говорит «ты красивая» и не отводит взгляд, кто не прикасается три дня, и от этого не-прикосновения хочется — она не знала, чего хотелось. Знала. Не хотела знать.
Тропа пошла под уклон. Корни — мокрые, скользкие от вчерашнего дождя. Вера оступилась — нога соскользнула с корня, и тело качнулось вперёд, и она выбросила руку, ища опору, и опоры не было, и она падала —
Макс обернулся. Его рука поймала её за локоть, за сгиб, где ткань куртки натянулась, где под тканью была кожа, и его пальцы обхватили её руку — крепко, уверенно, по-мужски, — и удержали.
Она повисла на его руке. Секунду — не дольше. Но в эту секунду мир сузился до точки: его рука на её локте, его глаза — близко, очень близко, тёмные, с расширенными зрачками, — и запах, его запах, древесный и тёплый, и её сердце — не в груди, а в горле, в ушах, в кончиках пальцев, повсюду.
Он поставил её на ноги. Не отпустил сразу. Держал. Держал — и она чувствовала каждый палец, каждый, по отдельности, будто каждый был живым, отдельным существом, которое прижималось к её руке и говорило: я здесь. Я держу. Ты не упадёшь.
— Осторожно, — сказал он. Голос — низкий, тихий, с хрипотцой, которая была не от простуды, а от чего-то другого. — Здесь скользко.
— Спасибо, — она сказала, и голос не слушался, и слово вышло тонким, как нить, и нить дрожала.
Он отпустил. Медленно — палец за пальцем, будто не хотел, будто каждый палец нужно было отрывать отдельно, с усилием, с потерей. И когда последний — мизинец — скользнул— она почувствовала: ток. Не электрический — другой. Тепловой, телесный, от локтя вверх, по руке, по плечу, по
Клизма другу -1