знал только: что бы она ни решила, это будет — её. Её решение. Её правда.
— Да, — она сказала. Тихо. Еле слышно. И это «да» было — самым громким словом, которое он слышал в жизни.
Часть восьмая. Выше (Вера)
Она сказала «да» и закрыла глаза. Закрыла — крепко, как закрывают, когда прыгают, когда не хотят видеть, куда летишь, когда надежда — только на то, что внизу — вода, а не камни.
Его руки двинулись. Выше. По бёдрам — по той части, которая была открыта, между шортами и коленями. Кожа — гладкая, тёплая, и его пальцы — она чувствовала каждый — проходили по ней, и оставляли — не след, нет. Оставляли — память. Тело запоминало. Тело — которое не забывало его руку на лопатке четыре дня назад — теперь запоминало это. Каждое касание. Каждый нажим.
Он разминал бёдра — внешнюю сторону, безопасную, нейтральную. Мышцы — плотные, женские, и под ними — мягкость, которая была не мышцей, а — телом. Женщиной. И Вера лежала и чувствовала: он трогает не «ноги». Он трогает — её. И от этого — от осознания, от невозможности обманывать себя дальше — ей стало — она не знала, что ей стало. Хорошо или страшно. Тепло или больно. Правильно или — неверно.
Его руки поднялись выше. До края шорт. И остановились. Не потому, что не хотел — она знала, что хочет, она чувствовала, как его пальцы дрожали на коже, как он сдерживал. Он — сдерживал. Для неё. Потому что — «не делай ничего, чего она не хочет».
Вера перевернулась. На спину. И смотрела на него — снизу, из подушки, и он сидел рядом, на краю дивана, и его руки лежали на её бёдрах, и между ними — тридцать сантиметров, и в этих тридцати сантиметрах было — всё. Вся её жизнь, все шестнадцать лет одиночества, все халаты на всех пуговицах, все закрытые двери, все «я твоя мать, не забывай», — всё было здесь, в этих тридцати сантиметрах, и всё — висело. Ждало. Дышало.
— Массаж спины? — она спросила. И в голосе её — она слышала сама — был не вопрос. Было — приглашение. Тихое, едва слышное, как шёпот за стеной. Приглашение, которое она не должна была делать, которое было — за чертой, за краем, за — она остановила мысль. Не остановила. Мысль шла дальше, туда, куда она не пускала, куда боялась, куда — хотела.
— Давай, — он сказал. И голос был — ровный. Слишком ровный, как у людей, которые держатся, которые боятся, что если позволят голосу дрогнуть, всё — рассыплется.
Она села. Сняла свитер. Быстро, одним движением, как снимают пластырь. Под свитером — майка. Белая, тонкая, и через неё — он видел. Контур. Тёмные соски, которые проступали сквозь тонкую ткань, набухшие — от чего? От массажа? От — неё? От него? Вера знала — от него. От его рук. От его взгляда. От — всего.
Она легла. На живот. Майка — задралась, на спине, открыла поясницу, и он видел — изгиб. Тот самый, от талии к бёдрам, который он заметил на электричке. Здесь, на диване, в свете камина, изгиб был — больше, чем изгиб. Он был — ландшафт. Линия, по которой хочется вести рукой — медленно, долго, от начала до конца, и не останавливаться.
Он положил руки. На спину. На лопатки — те самые, которые чувствовал через халат четыре дня назад. Теперь — без халата. Только майка, тонкая, и через неё — тепло, и рёбра, и дыхание, и сердце.
Секс в туалете