Она смотрела на него и смеялась, и в глазах её было что-то, чего он раньше не видел. Озорство. Живость. Игривость. Когда женщина говорит с мужчиной, и между ними — вызов, лёгкий, безопасный, как перебрасывание мяча.
— Ты ненормальный, — она сказала.
— Это не ответ.
— Это ответ. Ненормальные предложения не заслуживают нормальных ответов.
— Ты боишься?
— Я не боюсь.
— Тогда пойдём.
Она молчала. Секунду. Две. Три. Солнце било ей в лицо, и оно было розовым, тёплым, живым, и она — в его футболке, босая, с пучком и выбившимися прядями — выглядела как девочка, которая решает: прыгнуть или нет.
— Ладно, — она сказала. — Пошли. Но если я заболею — ты варишь мне бульон.
— Договорились.
Часть вторая. Озеро (Вера)
Они шли к воде по тропе, которую он нашёл вчера. Макс шёл впереди, в плавках, с полотенцем на шее, босой, уверенный, загорелый, с линией плеч, которая была — мужской. Не мальчиковой. Мужской. Когда он вырос? Она спрашивала себя это каждый день и каждый день не находила ответа.
Она шла за ним в купальнике. Чёрном, закрытом, спортивном. Поверх — накинула его футболку, и шла в ней, иона закрывала бёдра, и Вера была благодарна, потому что бёдра — она знала — были широкими, и купальник обтягивал, и она — тридцать три года, и после родов, и не та, что была в двадцать, и —
Стоп. Она остановила мысль. Остановила и посмотрела на неё со стороны: она думает о том, как выглядит в купальнике. Она. О том, как выглядит. Перед ним. Перед Максом. Перед сыном.
Она делала это потому, что ей было — хорошо. Не тревожно, не страшно, не стыдно. Хорошо. Легко. Как бывает, когда просыпаешься и понимаешь, что день — выходной, и никуда не надо, и солнце, и кто-то рядом, и этот кто-то — варит тебе кофе и говорит «тебе идёт» и вытирает джем с подбородка, и это — нормальное, хорошее, тёплое, и ничего больше.
Ничего больше. Она повторила это про себя, как заклинание. Ничего. Больше.
Поляна у озера была та же, что вчера. Тот же плед, та же трава, те же сосны. Но вчерашний вечер был — другим. Вчера здесь были сумерки, огонь, вино, разговор. Сегодня — полдень, солнце, свет, и свет был — безжалостным. Он показывал всё. Каждый корень, каждый камень, каждый лист.
Макс бросил полотенце на траву. Повернулся к ней.
— Ну, готова?
— Нет.
— Тогда готова.
Он засмеялся и побежал к воде. Разбег, прыжок, всплеск. Вода взметнулась белым, и он вынырнул, и крикнул:
— Холодная! Но можно!
— Сколько?
— Шестнадцать. Может, семнадцать.
— Врёшь.
— Иди проверь!
Она стояла на берегу. Солнце грело спину. Она взялась за футболку, потянула вверх, и — остановилась. Макс был в воде, в двадцати метрах, но видел. Он смотрел. Она знала, что смотрит. Она стояла спиной к нему и держала футболку в руках, и под футболкой был купальник, и она была одетая, и — всё равно. Она стояла спиной к нему, и он смотрел на её спину, и она это знала.
Она повернулась.
— Не подглядывай, — сказала она. Шутливо. Легко. Как подруга, а не как мать. Голос был — другим. Не материнским. Женским, с ноткой, которую она раньше не слышала в своём голосе, с ноткой — кокетства? Нет. Игры. Обычной, женской игры, которую играют все женщины, когда знают, что на них смотрят, и не против.
Олины трусики