и вдруг выставленное под осмотр, как в анатомическом театре.
Дима не говорил ни слова. Смотрел. Прошло полминуты.
Затем его палец коснулся её.
Галина вздрогнула всем телом. Не от боли — от неожиданности. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Палец скользнул по наружной складке, раздвигая волосы, и замер у входа.
Она застонала. Не ответила. Не могла. Тело предало её — там, внизу, действительно было влажно. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы палец скользнул без сопротивления. Тело реагировало помимо воли — древние рефлексы, пробуждённые прикосновением, теплом, близостью мужчины. Не сына — мужчины. Стыд от этого открытия был глубже и страшнее всего предыдущего.
— Это физиология, — сказал он, будто прочитав её мысли. — Не обольщайся.
И продолжил осмотр.
Палец скользнул дальше, по промежности, вниз, к анальному отверстию. Галина зажмурилась так, что перед глазами поплыли красные круги. Сфинктер сжался непроизвольно, но палец уже был там — надавил легонько, ощупывая морщинистое кольцо, заросшее волосами.
— И здесь волосы, — констатировал Дима. — Господи, мам, ты как из каменного века. Ты хоть когда-нибудь видела себя со стороны?
Она не ответила. Вцепилась зубами в собственное запястье, чтобы не закричать. Боль отрезвила — стыд не ушёл, но отступил на периферию, уступив место злости. Злость была хороша. Злость была лучше, чем страх.
— Но мне нравится, — добавил он неожиданно. — Понимаешь? Нравится.
И убрал палец.
Галина рухнула на кровать, не в силах больше держаться на четвереньках. Свернулась в клубок, подтянув колени к груди, обхватив их руками. Волосы прилипли ко лбу. По щекам катились слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать.
Дима встал. Отошёл к столу, вытер руки влажной салфеткой — звук был деловитым, сухим. Затем сел на стул напротив кровати, закинув ногу на ногу.
— Ты, наверное, хочешь пить, — сказал он спокойно. — И в туалет. Я всё предусмотрел. Там душ, унитаз, вода в бутылках. Еда. Всё, что нужно.
Галина не ответила. Смотрела в стену. Бетонные блоки, серые, шершавые. Она считала их. Раз, два, три. Четыре.
— Ты останешься здесь надолго, — продолжал Дима. — Но условия будут зависеть от твоего поведения. Сейчас я уйду наверх, а ты приведи себя в порядок. Помойся. Поешь. Отдохни. Я вернусь утром.
Тишина.
— Мам?
Она не шевелилась.
— В конце коридора — душ и туалет. Там есть халат, полотенце. В холодильнике — яйца, масло, хлеб, молоко. Плитка электрическая, чайник. Ты здесь не гостья, но и не заключённая тюрьмы строгого режима. — Он усмехнулся. — Считай это... перевоспитанием. Он подошел и снял кляп со рта матери.
Она разжала губы. Голос был хриплым, чужим.
— За что?
— Что?
— За что ты так со мной? — Она повернула голову, и в её глазах была не мольба, а что-то иное — усталое непонимание. — Я тебя растила. Кормила. Ночами не спала, когда ты болел. Отказывала себе во всём после смерти отца. За что, Дима? Что я тебе сделала?
Он замолчал. Лицо застыло, превратилось в маску. Челюсти сжались — желваки заходили под кожей.
— Ты не помнишь, — сказал он наконец. — Конечно, не помнишь.
— Что?
— Как била меня. Как запирала в чулане на целый день. Как называла ничтожеством, когда я получал четвёрки вместо пятёрок. Как говорила, что я не сын тебе, а обуза. — Он произносил это без выражения, как заученный текст. — Ты не помнишь, да? Или помнишь иначе?
Галина побледнела. Губы задрожали.
— Ты всё выдумываешь. Я никогда...
— Вот! — Он вскочил. Стул отлетел к стене. — Вот это! «Ты всё выдумываешь». Двадцать лет я слышу
Свадебный подарок