Альфии что-то стало как будто чиркать спичкой по коробку, вспыхивая необъяснимым сладким огнём. И тогда он внезапно понял, что всю свою жизнь до этого мгновения он желал, сам не зная, именно этого вот тесного вторжения внутрь себя. И словесные унижения, и оскорбления телесные, и томление по тугому связыванию, и всё-всё, что только могло выразить в себе набухание и проникновение в это набухшее, - всё это сейчас претворилось в ебле. «Хватит уже», думал измученный болью Альфия, «уже и так приятно, хотя и сквозь боль. Я теку; из меня течёт. Почему он продолжает меня ебать? А, он должен кончить! Мужчина должен кончить. Я должна терпеть. Я страдаю ради мужчины. Пей пизда и секель!» Но постепенно внутри Альфии стало нарастать что-то совсем угрожающее, неизведанное, что захватывало всё его существо, отчего боль уже можно было терпеть не своими силами, а утонув в этой грозной волне. Альфия чувствовал, что внутри него стало неимоверно туго и как бы обнажённо, все нервы стали обнажены, и по этим голым нервам раз за разом бил неумолимый хуй. Вдруг вся вселенная напряглась, выгнулась, изогнулась, замерла, и счастье снизошло одновременно и на Альфию, и на Амиру, растекаясь млечным путём.
«Инжир похож на муде. Стыдно употреблять такие плоды даже. Неужели никто не замечает, кроме меня? Ах, он подарил мне раковину; цепочку продел. Маленькая такая ужовка. Перламутровая раковинка с щёлочкой. Вылитая пиздёнка. Я её сразу надела на шею. Сверчки сверчат. Луна сегодня какая. Почему мне так хорошо?»
В последний день хиджры Альфия и Амира гуляли по городской жаре, захваченные обоюдным зноем. Они свернули к маленькому стадиону, чьи стены еле проглядывали из-за плюща и буйных деревьев. Изнутри это был совсем амфитеатр, скамейки кругами спускались к полю, трава на котором была скошена. Вокруг поля были уложены квадраты гибкой чёрной смолы один к одному, так что составляли беговую дорожку. В это время на стадионе никого не было. Альфия остановился на зелёной траве, Амира сел в первый ряд и повёл рукой, разрешая говорить.
— Одиночество — ложь, - произнёс Альфия.
— Громче; не слышно, - потребовал Амира.
— Одиночество — ложь. Иса обещает нам много обителей на небе у отца. И мы справедливо рассуждаем, что каждому в воскресении будет дана отдельная обитель, и это так и есть, и иначе и быть не может, потому что как бы ещё можно было объединить в воскресении совершенно разных людей! И мы думаем, что наша вечность будет в одиночестве. Нет! Мы думаем так, потому что мы ещё во плоти. Мы думаем, что вот этот окружающий нас мир очень надёжен и должен быть примером для наших поступков. Но этот мир однажды сгорит, пройдёт. И мы будем жить не по плоти, а по духу. Мы и сейчас уже имеем залог святого духа, чтобы не быть должниками плоти. Если по плоти сравнивать объём этого мира и небесную обитель, то обитель покажется одинокой и маленькой. Но ведь этот мир не вечен, и он однажды исчезнет вместе со своими правилами и плотью и взглядами. С точки зрения духа обитель вечна и бесконечна. И Бог будет всё во всём. Мы зря грустим: одиночество невозможно в вечности. Мы все будем вместе.
В это самое время в одинокой песчаной обители Азовского моря виднелся черенок с оборванными листиками, и только один-единственный листок продолжал отсчитывать время, не нужное никому на безлюдном сверкающем берегу. Два дельфина резвились в море: один изгонял другого из места своей охоты. Один радовался, что побеждает, а другой радовался, что даёт возможность другу победить.
Парень и девушка