упали на паркет, остатки любой сдержанности сгорели окончательно. Страсть, которая копилась во мне годами — за бесконечными восемнадцати-часовыми сменами, в выматывающем гуле станков и бытовой рутине, — вырвалась наружу с дикой, неостановимой силой. А Таня с какой-то отчаянной жаждой подпитывала этот пожар.
Её узкое, изящное тело в распахнутом свете желтого бра казалось точёной статуэткой. Я целовал её шею, тонкие ключицы, хрупкие мальчишеские плечи, спускаясь ниже к маленькой, упругой груди. Потом ниже. Я пил её влагу из первоисточника и смаковал её вкус. Она была не такая как Наташа. Ни хуже не лучше. Просто другая. Новая. Свежая... Таня изогнулась в спине, зарывшись пальцами в мои волосы, и тихо, прерывисто застонала. В её движениях не было ни капли стеснения — только чистый драйв и откровенный азарт. Она двигалась навстречу моим губам жадно, ритмично, умело подстраиваясь под каждое моё движение, сжимая мою талию своими длинными, стройными ногами.
Комната наполнилась шорохом сбитого постельного белья, прерывистым дыханием и жадными, влажными поцелуями. Это был настоящий океан чувственности, где смешались запах её духов, тонкий ментоловый аромат сигарет, терпкое молдавское вино и горячий пот. Я чувствовал невероятную узкость и упругость её тела, каждый изгиб её тонкой талии, и на какой-то миг мне показалось, что я теряю контроль над собой, полностью растворяясь в этом бешеном, ночном ритме.
Мы двигались всё быстрее, на грани выдоха, подбираясь к самому пику, когда эмоции зашкаливают, а в голове остается только звонкая пустота...
И вдруг, прямо в самый разгар, на пике движения, меня будто холодным душем окатило. Вспышка осознания пробила туман страсти.
Я резко замер на половине движения, опираясь на локти и тяжело дыша прямо ей в губы.
Таня недоуменно похлопала ресницами, пытаясь поймать мой взгляд, её грудь вздымалась, а губы всё ещё полураскрыты в ожидании:
— Алик?.. Ты чего?
Я посмотрел на неё с замиранием сердца и произнёс:
Она начала нервничать, щеки вспыхнули ровным пунцовым румянцем, а в глазах блеснула настоящая злость. На секунду атмосфера в номере из раскалённой превратилась в ледяную.
— Нет, Танюшка, — тяжело дыша, ответил я и погладил её по влажной от пота щеке. — Я боюсь, что ты залетишь!
Таня несколько секунд с ненавистью женщины, которой обломали кайф на самом взлёте, смотрела на меня. В её взгляде мешались досада, злость и дикое разочарование. А потом уголок её рта дернулся, и лицо резко смягчилось.
— Взрослый вроде мужик, а ссышь как студент! — Таня ехидно ухмыльнулась, обожгла меня дерзким взглядом и подалась навстречу. — Я таблетки пью. Или ты думаешь, мы с моим парнем резиной закупаемся?!
Я буквально обомлел от такого прямого, циничного откровения. В этой фразе была и вся её молодая беспечность, и легкий укол в сторону её домашнего парня, и абсолютная, ничем не прикрытая готовность брать от этой ночи всё.
Остатки последней осторожности и сдержанности слетели с меня в ту же секунду. Внутренний предохранитель окончательно сгорел. Я подмял её под себя, заставив выдохнуть короткий, почти испуганный стон, медленно но с напором вошел в её узкое почти девственное лоно нерожавшей девушки и набрал просто бешеный, безумный темп.
Теперь это не было осторожным сближением — это был чистый, первобытный драйв. Таня закинула свои длинные ноги мне на талию, сжимая с такой силой, будто пыталась врасти в меня. Её тонкие пальцы впились мне в спину, оставляя горящие царапины. В полутёмном номере Кочкорабадской гостиницы стоял только ритмичный шорох сбитого в комок белья, наше безумное, рваное дыхание и её громкие,
Тимур и его команда IV. Этюды в розовых тонах. Этюд 3. Серо-буро-малиновый