слоями шрамов, татуировок и выученной покорности, оставалась память о том, что когда-то она умела выбирать — не искра, не пламя, не надежда. Она не тревожила эту память, не гнала её — просто знала, что она есть. И этого знания хватало, чтобы улыбнуться — не губами, не глазами, а где-то глубоко, там, куда не доставали ни ремни, ни иглы, ни чип под лопаткой.
Она закрыла глаза.
Где-то в глубине памяти рука всё ещё держала кисть.
Любви все возрасты...