— Понимаю, — сказал он тихо, почти в её волосы. — Я, наверное, давно это понял. Просто не знал, как сказать.
Наташка открыла глаза и посмотрела на него в упор. В её взгляде уже не было той колючей насмешки, которую он привык видеть в школе. Было что-то другое — спокойное и уверенное, словно она всё давно решила за них обоих.
Не отводя взгляда, она убрала его руку со своей щеки, положила на бедро и, не отпуская, провела выше, приподнимая юбку.
— Тогда снимись с ручника.
Она отпустила его руку, залезла на кровать и легла на подушку, глядя в потолок.
Сашка смотрел на неё, как она дышит, как поднимается её грудь, как юбка чуть съехала, открывая вид на её стройные ноги в чёрных колготках. Он знал Наташку так же, как и Маринку, с пятого класса. Знал, как она язвит, как общается с одноклассниками, как прячет за резкостью всё, что не хочет показывать. И он знал, что сейчас она открыла перед ним не просто дверь, а то, что прятала за всей этой колючестью.
Он медленно подвинулся ближе, взял её руку, положил себе на грудь, там, где стучало сердце.
— Вот, — сказал он тихо. — Снял. Видишь, работает.
— Наташка засмеялась — негромко, почти беззвучно, но в этом смехе не было сарказма. Она поднялась на локтях, посмотрела на него и, потянув за рукав, заставила лечь рядом. Она не спрашивала, не торопила — просто положила ладонь ему на щёку, провела большим пальцем по скуле, задержалась у уголка губ.
— Знаешь, о чём я подумала, когда ты сказал про то, что у вас с Маринкой разные жизни? — спросила она, глядя ему в глаза.
— Нет.
— О том, что я никогда не просила тебя быть рядом. Ты сам пришёл. Я не привыкла, чтобы кто-то выбирал меня сам. — она помолчала, потом улыбнулась краешком губ. — Я привыкла, что меня выбирают, когда уже некуда деваться.
Сашка накрыл её ладонь своей, переплёл пальцы. Он чувствовал, как в груди становится тесно от слов, которые она сказала, и от того, как легко она их произнесла — без надрыва, без жалобы. Просто как факт.
— Я пришёл, потому что мне с тобой хорошо. Не потому что некуда деваться, а потому что я сам захотел сюда прийти, — сказал он и, приподнявшись, коснулся губами её лба, потом спустился к виску, к щеке, к подбородку.
Наташка запрокинула голову, подставляя шею, и Сашка, вдруг забыв о всех своих мыслях про Маринку и Кристину, о том, как всё правильно, а как неправильно, просто поцеловал её в губы — не порывисто, не торопясь, но так, как будто делал это сотню раз. Наташка ответила, мягко, без спешки, и её пальцы скользнули ему на затылок, путаясь в волосах, опустились к шее, на спину, тёплые и чуть влажные.
Потом она отстранилась, отдышалась, коснулась его щеки.
— Я, может, дура, — сказала она, переводя взгляд в потолок. — Но я не буду лезть в ваши отношения с Маринкой. Если у вас с ней всё так, как ты говоришь, это ваше дело. Я не прошу тебя выбирать. Я прошу только, чтобы рядом со мной ты был настоящим.
Сашка долго молчал. Он смотрел на её профиль, на тёмные ресницы, на то, как она сглатывает. Он думал, что впервые за долгое время не пытается ничего контролировать. Не думает, как правильно, не взвешивает, не решает.
— Наташ, — сказал он наконец. — Я, наверное, не умею говорить красиво. У меня все мысли сбиваются, когда
Лучшие друзья