посвящал её в свои коммерческие тайны, оберегал, считал, что женщина не должна волноваться.
— Я... я не знаю... — прошептала она, сжимая в руках кружево своего халата. — У нас ничего нет. Мы... Мы с сыном одни остались...
— Хозяйка, не надо, — мягко, почти ласково, сказал, видимо, старший из них, с бритой головой и шрамом на носу. — Мы всё понимаем. Но долг есть долг. Квартира и две тачки — твоя девятка и его Блейзер — покроют часть. Процентов так семьдесят. По остальному - будем думать.
Она не спорила. Не могла. В голове было пусто. Она машинально подписала какие-то бумаги, которые ей подсунули, отдала ключи от квартиры, от машин. Вышла на улицу с сыном и двумя чемоданами — её вещи и вещи Макса.
Октябрьский ветер пробирал до костей. Макс плакал, прижимаясь к ней. Она стояла на тротуаре, смотрела, как один из быков садится за руль белой «девятки», той самой, на которой Ильхам учил её водить, сидя рядом и ладонью поправляя руль, когда она слишком резко его выкручивала.
— Куда мы теперь, мам? — спросил Макс, всхлипывая.
Елена молчала. В голове всплыл номер телефона старшего брата. Лёша. Её единственная надежда. Они медленно пошли к будке телефона-автомата.
Коммуналка в конструктивистском доме в Сокольниках встретила их запахом кислых щей, табачного дыма и плесени. Длинный коридор, оклеенный старыми обоями, кухня с двумя плитами, три разных семьи за дверями. Лёша занимал самую маленькую комнату — двенадцать метров, с одним окном во двор.
Он встретил их на пороге, крепко обнял сестру.
— Ленка! — вытирал он глаза кулаком, крупный, лысеющий, с вечно красным носом — Лёха пил, и пил много. — Оставайтесь! Макс, проходи, парень, щас я вам раскладушки поставлю.
Его жена Валя стояла в дверях комнаты, сложив руки на груди. Она была одного возраста с Лёшей, им было по тридцать семь, но выглядела она гораздо старше супруга — с опухшим лицом, крашенными хной волосами, в застиранном халате. Губы её кривились в усмешке.
— Приперлась, бля, наша царица, — процедила она, но так, чтобы Лёха не услышал. — Ещё и с приплодом.
Елена опустила глаза. Она чувствовала себя униженной, раздавленной. Ещё утром у неё была просторная квартира в сталинке, с евроремонтом, джакузи, большая кухня с итальянским гарнитуром, мягкие полотенца. Теперь — коммуналка с общим туалетом, где вечно занято и грязно.
Витя смотрел на неё из угла.
Шестнадцать лет, он перешел в одиннадцатый класс. Коренастый, широкоплечий, с руками, как у взрослого мужика — борьба, ежедневные тренировки. Лицо ещё юное, но взгляд уже не детский, а тяжёлый, оценивающий. Он смотрел на тётю Лену, и что-то в его груди переворачивалось.
Она сидела на табуретке, машинально одергивая юбку. Подол задрался, когда она садилась, и Витя увидел, как чёрные колготки плотно обтянули её полные, мощные бёдра. От её фигуры у парня перехватывало дыхание — высокая грудь, почти нереально большая для такой невысокой женщины, и широкая попка, крутые бедра. Она располнела после родов, но это не портило её — наоборот, делало какой-то... настоящей. Женственной. Сочной.
Он вдруг представил, как эти бёдра сжимаются вокруг него... и резко отвернулся, чувствуя, как заливается краской.
Вечером, когда Елена пошла в уборную, Витя якобы случайно оказался в коридоре. Дверь туалета не закрывалась плотно — старая рассохшаяся дверь, щель в палец. Он замер, услышав звук льющейся воды, и заглянул в щель. Елена стояла над унитазом на полусогнутых. Он видел как она задрала юбку, приспустила колготки с белыми трусами, услышал, как струя ударила в воду — звонко, сильно.
Мои первые колготки!