было острой мужской горечи. Был покой. И ещё что-то под ним, тонкое, едва уловимое, как лёгкая бледность на дне прозрачной чаши.
Она заметила это и не задержалась. Тепло его было приятным. Этого достаточно.
Его язык скользнул по её нёбу, и по её хребту прокатилась мягкая вибрация. Где-то в глубине живота шевельнулись нити, не вспыхнули, а лишь потянулись, как водоросль в течении, почувствовав тёплую воду. Они ласкали воздух, ничего не ища. Это было новое ощущение: желание, которое ничего не просило.
Нефер задыхался от восторга. Его пальцы судорожно перебирали её мокрые волосы, тело дрожало мелкой, непрерывной дрожью. Он, привыкший склоняться и подчиняться, впервые за много лет не ждал приказа. Здесь не нужно было ни быть полезным, ни быть правым. Здесь не нужно было быть никем.
Они медленно, обнявшись, опустились под воду, и вода сомкнулась над ними тёплым, тихим куполом.
Рассвет застал его в лодке.
Он лежал на дне, глядя в бледное небо, и не помнил, как вернулся. Руки его пахли речным илом и ночными лилиями, а на щеке остался едва заметный прохладный след, как отпечаток чужой ладони. Тело было лёгким, словно из него вынули камень, который он носил всю жизнь. Он закрыл глаза и вдруг понял, что боится. Не её. Боится того, что завтра этого не будет. Что всё, что у него есть, это одна ночь, и что кто-то, любой жрец, любой слуга, узнает и отнимет. Он поднялся, взял весло и погнал лодку к храму, где его ждали замоченные стебли папируса и пустой взгляд старшего евнуха. Пальцы его дрожали, но на лице не отражалось ничего.
Он вернулся к дневным делам, как возвращается человек, спрятавший золото под половицей.
Глава 4. Нилометр и крокодил
Храм Себека стоял на каменном холме над самым разливом, и в тени его стен всегда было прохладно, как в погребе. Песчаник остывал за ночь и держал холод до полудня, поэтому здесь пахло склепом: речным илом, прогорклым маслом, сушёной рыбой и застарелым ладаном. Солнце входило во двор только после третьего часа, и к этому времени жрецы уже успевали проверить мерный колодец.
Колодец был вырублен в скале у подножия холма: узкая шахта с лестницей, уходящей в чёрную воду. На стенах, на каждом локте, были высечены метки. Вода поднялась за ночь на ширину ладони.
Верховный жрец Хеми спустился по ступеням босиком, придерживая белые одежды. Присел на корточки и коснулся воды кончиком пальца, как касаются щеки спящего ребёнка. Он считал. Три ладони со вчерашнего дня. Значит, через двенадцать дней река войдёт в протоки, ещё через пять зальёт поля у деревни, а на новой луне дойдёт до нижней ступени храмовой лестницы и остановится.
Никто, кроме него, этого не знал.
Хеми выпрямился. Кожа его, жёлтая и морщинистая, как старый пергамент, блеснула в слабом свете масляной лампы. Он подождал, пока затихнет эхо шагов служителя, ушедшего с корзиной, и позволил себе короткую улыбку. Власть над городом строилась не на богах. Она строилась на том, что он знал о воде на день раньше других.
Бассейн лежал во внутреннем дворе, в тени портика: глубокий каменный квадрат с мутной зелёной водой. На дне лежали золотые чаши для омовений. На поверхности лениво покачивалась огромная туша.
Крокодил пришёл с прошлым разливом. Его нашли на третий день после потопа, заплывшим в самый нижний придел храма, и никто не мог объяснить, как он забрался так высоко. Жрецы собрались, посовещались и объявили: Себек послал знак. С тех пор зверя кормили сырым мясом, купали в мирре и украшали золотом. На его шее блестел массивный ошейник, на передних лапах тонкие браслеты, а жрецы
Случай с женой