— Так ты, панна, думаешь меня на веревочке водить? – засмеялся лихой хорунжий пан Гендрусь Оршанский.
— А почему бы и нет! Если ты пан руки моей просишь, то вот тебе мой ответ - или ты пан слушаться меня будешь или ступай вон со двора! – пани Кристина гневно топнула ножкой.
Пан Оршанский приехал в поместье Белецких, чтобы просить руки панны Кристины, обещанной ему по завещанию отца девушки. Панна Белецкая, оставшись единственной наследницей богатого поместья и больших угодий была желанной партией для любого шляхтича в округе.
По завещанию отца она должна была выйти ха этого бравого хорунжего, с которым отец бок о бок воевал на последней войне. Но в завещании также было оговорено, что свадьба состоится только по согласию панны. А хотя хорунжий нравился Кристине, давать согласие она не спешила. Была у пана Оршанского провинность перед ней. Вернее даже не перед ней, а перед людьми окрестными. И вот панне Кристине было стыдно, что у неё такой жених.
— Ну, полно, панна, довольно. Не сердись. Разве мало обломали об меня прутьев монахи в школе при монастыре, чтобы затвердить мне правила учтивости? Буду, буду с тобой покладист, - примирительно заговорил хорунжий.
— И какое же правило ты затвердил лучше остальных? – с вызовом спросила панна.
— А вот какое, если влюбился – падай в ноги! – с этими словами шляхтич рухнул на колени и склонив голову до пола припал устами к алому сапожку пани.
— Что ты делаешь, пан?
— В ножки тебе кланяюсь, ясновельможная панна. Хочешь всегда так будет? Выходи за меня.
— Я пан согласия теперь тебе дать не могу, хоть ты тут целый день в ногах валяйся!
— И повалюсь. Вот не встану с колен, пока ты панна гнев на милость не сменишь! Прости меня, грешного!
— Так сразу простить не могу. Наказать тебя должно. Ты зачем Волмантовичи сжег? Людишек порубил. Жен и детей без крова оставил?
— Так они панна подчиняться не хотели, худородные эти. Солдат моих не накормили, коням овса не дали. Мои, конечно, обозлились вот и вышла свара. Они моих подручных на вилы посадили. Вот я и пришел с отрядом отомстить...
— А ты знаешь, что твои подручные до этого пять девок из Волмантовичей перепортили?
— Ну, погуляли ребята чего уж там...
— А потом еще имели нахальство у селян провиант отбирать. Да в деревне людям самим есть нечего!
— Ничего, небось не сдохли бы. Худородные они живучие.
— Эти худородные мои соседи. Мой дедушка и мой отец покойный им благоволил. А ты явился тут свои порядки наводить!
— Ну погорячился. Верно. Прости. Прости.
— Накажу, тогда прощу.
— Накажешь? А как?
— А вот как тебя твои монахи в школе наказывали?
— Так ты меня, панна, выпороть что ли хочешь? – уязвленный хорунжий вскочил на ноги.
— Хочу!
— Вот ты какая панна! – вспыхнул и покраснел шляхтич.
— Какая?
— Строгая и гордая. Рыцарское у тебя сердце панна. Храброе. А я, пожалуй, покорюсь тебе панна. Хочешь выпороть? Секи!
— Не передумаешь?
— Слово шляхтича. Пори! Куда ложиться прикажешь?
— Эй слуги! – панна хлопнула в ладоши, - Принесите лавку в покои. Да пошире, чтобы пану рыцарю поместиться.
Двое слуг Ян и Томаш, выглянув из-за дверного проема, помотали головами на слова панны и бросились исполнять приказ хозяйки поместья. Вскоре холопы установили в зале длинную и широкую лавку.
— Принесите розог из людской! – велела Госпожа.
— У тебя, панна, розги завсегда в людской припасены?
— Разумеется, пан. Холопов же сечь надобно и чем чаще, тем лучше.
Первая зрелая женщина