То, что мы бы назвали уже промозглым осенним холодом, в тундре просто дыхание осени. Длинные, почти бесконечные летние дни подошли к концу, и череда настоящих закатов и рассветов, когда солнце плавно и уже так глубоко опускается за горизонт, символизирует грядущие холода.
Нутэнли долго не хотел загонять оленье стадо в загон. Да и животные привыкли за лето вольно пастись и их оленьему разуму не очень представлялось, каково это - быть на время огороженными взаперти. Но хозяйственные люди, даже такие как чукчи, делали своё дело, идя на поводу у веками сложившихся традиций и кочевого уклада, где всему своё время и всякая мелочь тоже имеет значение.
После очередной перекочёвки и последних деньков вольного выпаса этот пастух, погоняя оленей криками и подручными средствами, принялся загонять стадо в кораль - огороженное место, где им предстояло некоторое время тесниться. Загонять и - заодно подсчитывать. Да, учёт тоже ведётся - сколько молодняка, сколько кого.
Так покрикивал мужчина, укутанный в одёжу с меховой подкладкой, что кособоко сидела на нём, и при этом добавлял отдельные слова то с рычащими, а то и с плавными звуками, которые уносил ветер. Он считал. По-своему, по-чукотски. Загибал пальцы на одной руке, потом на другой, затем разгибал и начинал снова. И обломком грифеля делал пометки на изорванном по краю листе, который время от времени вынимал из грубо пришитого сбоку кармана.
Вот наконец все животные в загоне. Завтра оленеводы тоже туда зайдут, чтобы в этакой тесноте маркировать молодняк. А потом... предстоят ветеринарные процедуры и прочее. Ну, это литературно выражаясь. А если вслушаться в их слова...
Над тундрой спускались сумерки. Не спеша, плавно, но неотвратимо. Наступала ночь, которая пока ещё снова сменится утренней зарёй и таким же неспешным появлением светила из-за горизонта. А сейчас - темнота и Нутэнли спрятался в яранге, которая стояла рядом с загоном после последней смены места выпаса, когда бригада решила наконец перекочевать к коралю.
Согревшись и неприхотливо поужинав, он устроился на настиле из веток. Утро вечера мудренее, даже здесь. Но что-то не спалось, и Нутэнли стал думать, как оно стало, и как могло бы стать. Хорошо ли складывается его жизнь? И да и нет, потому что...
Окрепшая советская власть организовала оленеводческие хозяйства. Больши-ие. Сколотила бригады из тех, кому привычен кочевой уклад. Дала кое-какие новые орудия и даже технику. Теперь председатель снабжал их провизией для стойбища, когда время от времени кто-то из оленеводов наведывался в село, а то и в новый появившийся у моря посёлок. Мало ли дел... И дела эти, были поставлены и даже мало-мальки налажены.
Да только Нутэнли такими категориями не мыслил. Он жил сегодняшним днём, вернее ночью. Ну, максимум, завтрашним. Жизнь его сама подталкивала куда нужно. И пока что от бессонницы чукча в чуме ждал рассвета.
"Вот бы была со мной моя Гитиннэвыт! - думал он, лёжа на подстилке у колыхавшегося пламени очага. - И что она не захотела в бригаду? Была бы работницей чума, уют бы тут наводила. Теперь вот делают это другие, а он остался без жены-красавицы на долгие месяцы. Ведь её имя и означает "красавица". Так пожелали при рождении и - слава духам - она впрямь выросла пригожей. Как хорошо, что мне досталась! Только вот не пошла оленеводческой тропой, в селе осталась... ждать".
На следующий день Нутэнли забрался в загон и, вместе с другим пастухом, прихватил метки для молодняка. Они стали отлавливать молодых особей, а Нутэнли снова принялся считать. Привычка, однако. Нехитрое методичное действие снова увлекло, и вот...
Ах ты же! В ограде кораля нашлась брешь - вкопанные
Любви все возрасты...