Горячее, тяжелое дыхание над ухом. Я уткнулся лицом в подушку, от которой пахнет чужим потом и дешевым стиральным порошком. Руки Артема, грубые и влажные, впиваются мне в бока, пригвождая к кровати. Я стараюсь уйти в себя, сбежать отсюда, как делаю это всегда. Мысленно перебираю имена созвездий, пытаюсь вспомнить формулу из вчерашней лекции по матанализу — что угодно, лишь бы не чувствовать.
— Ты же любишь это, сучка? — его голос, хриплый и довольный, режет тишину комнаты. Он не торопится. Каждый толчок — медленный, глубокий, намеренно ощутимый. Я слышу хлюпающий звук, чувствую, как растягивается внутри. Это не про удовольствие. Никогда не было. Его пальцы впиваются мне в затылок, вдавливая лицо глубже в ткань.
Я закусываю губу до крови. Тошнота подкатывает к горлу. Он смеется, чувствуя, как напряглось мое тело. Его живот шлепается о мои ягодицы с мокрым звуком.
Он перестает двигаться, просто застывает во мне, всей тяжестью наваливаясь сверху. Его ладонь скользит по моей спине, медленно, как будто изучая рельеф позвонков. Потом резко хватает за волосы и отрывает мое лицо от подушки.
— Посмотри на себя. — Он тянет меня к зеркалу над тумбочкой. Мое отражение — заплаканные глаза, искаженное гримасой лицо, слюна на подбородке. Его рука обхватывает мою шею, не сдавливая, просто владея.
— Нравится? Видишь, какой ты жалкий? — Его дыхание обжигает кожу. Он упивается этим. Моим унижением, моей беспомощностью. Видит, как мне стыдно, и это его возбуждает больше, чем сам процесс.
И тело не обманешь. Оно заточено в этой комнате, в этом унижении. Я променял один вид страха на другой, более грязный и постыдный. Я плачу за свое спокойствие в университетских коридорах собственной плотью. И счет все еще открыт.
Артем стал грубее. Рык, низкий и животный, вырвался из его горла, когда он выдернул себя почти до конца и с размаху вогнал обратно. Глубоко. Резко. Без предупреждения. Воздух выбило из моих легких, я задохнулся, уткнувшись лицом в подушку. Его руки, как стальные клещи, впились в мои бедра, приподняв таз выше, открывая меня еще больше. Боль, острая и жгучая, пронзила низ живота. Он не говорил больше ни слова. Только тяжелое, сопящее дыхание у моего уха и глухие, мокрые шлепки его тела о мои ягодицы с нарастающей частотой. Каждый толчок был ударом, лишал опоры, заставлял хватать ртом воздух. Я чувствовал, как все растягивается внутри, как его член, неумолимый и чуждый, заполнял меня до предела, до тошноты. Пот стекал с его груди мне на спину, жгучими каплями.
— Что же ты такой деревянный, Валерон, оживись, — сквозь тяжелое дыхание сипит он, и это панибратское прозвище в его устах звучит как плевок. Его пальцы впиваются в мое бедро, оставляя синяки. — Расслабься. Или забыл, как было до нашего договора?
Я не забыл. Как он прижимал мое лицо к стене в туалете, как одногруппники смотрели в пол, делая вид, что не замечают. Как сжимался от страха живот перед каждой парой. Теперь все иначе. Теперь этот страх ждет меня здесь, в его комнате в общаге. Он получает от этого не столько плотское удовольствие, сколько кайфует от самого акта моего унижения — я это понял почти сразу. Для него это акт власти. Мое тело стало его холстом, на котором он рисует узоры своего превосходства. Его удовольствие — в моем стыде, в моей покорности, в том, как я зажмуриваюсь, чтобы не видеть его торжествующую ухмылку.
И самое ужасное — где-то в самой глубине, под всеми слоями отвращения и страха, живет темное, предательское семя. Оно прорастает в самые
Колготки