Год две тысячи сто двадцать девятый войдёт в историю как год, когда государство перестало стесняться.
К тому времени демографические кривые уже давно превратились в прямой угол — вниз. Рождаемость падала семнадцать лет подряд, и каждый новый отчёт напоминал приговор: нация вымирала. Налоговые льготы не помогли. Бесплатные ясли — тоже. Рекламные кампании с улыбающимися младенцами разбивались о простой факт: люди больше не хотели иметь детей.
Правительство назвало это «репродуктивным эгоизмом». Социологи — «цивилизационным выгоранием». Обычные люди называли это по-другому, но вслух — редко. Просто пожимали плечами и продолжали жить для себя, пока ещё можно было.
Лотерея Жизни стала ответом. Официально — Национальная репродуктивная инициатива. Не призыв, не рекомендация — система. Каждый квартал алгоритм выбирал тысячу человек. Возраст от двадцати одного до тридцати пяти. Здоровых. Без наследственных патологий. Из базы данных, которую государство вело и без того — через браслеты, через медкарты, через всё, что ты носил на себе и внутри себя с рождения.
Выбранным приходило уведомление. На браслет — тот самый, «Купол», неотъемлемый, как кожа. Уведомление, которое нельзя удалить, нельзя проигнорировать. Уведомление, после которого жизнь переставала принадлежать тебе одной.
Ошейник — так его назвали в народе, хотя официальное название звучало иначе: «Модуль биомониторинга и социальной интеграции». Гладкий обруч на шее, сросшийся с кожей, с огоньком, который теперь видел весь мир. Зелёный — значит, окно фертильности открыто. Красный — жди.
Мужчин тоже отбирали — по генетическим профилям, по здоровью, по чистоте биографии. Их было больше. Они получали право, но не ошейник. Право — и обязательство, если выпадет нужный номер.
Отказ означал тюрьму. Это не писали в официальных буклетах, но каждый знал.
Национальный телевизионный репродуктивный канал вещал круглосуточно. Утром — гимнастика для будущих матерей. Днём — сериалы, где красивые люди нежно и методично показывали, как правильно. Вечером — что-то пострашнее, с закадровым голосом о том, что зачатие это долг и счастье, и что стыдно — это как раз не хотеть.
Кто-то верил. Кто-то делал вид, что верит. Кто-то смотрел и выключал.
А кто-то — жил маленькой жизнью в маленькой квартире, работал среди строчек кода и людей, которые не требовали слишком многого, и надеялся, что алгоритм пройдёт мимо. Что в следующем квартале выберут других. Что страшное уведомление на браслете — это то, что случается с кем-то другим.
Так жила Анна Петрова.
Последний обычный день
Утро началось с шума кофемашины — низкого, настойчивого. Анна пришла раньше всех. Сняла куртку, повесила на спинку стула. Поставила термос на стол, рядом с клавиатурой. Мониторы зажужжали, замигали синими огоньками. Она машинально передвинула горшок с фиалкой — туда, где из окна падал тёплый утренний свет. Офис просыпался медленно. Со стороны общего зала доносились обрывки разговоров, смех, скрип стульев. Она вставила наушники — мир сузился до тихого шипения. Открыла почту. Три письма от тестировщиков, одно от Дмитрия с пометкой *«важно»*. И короткое уведомление: в пятницу корпоратив. *«Посещение необязательно»*.
Анна задержала палец над экраном браслета. Необязательно — но все пойдут. Как и в прошлый раз, когда она пропустила вечеринку, а Лена потом спросила: *«Чего ты не пришла? Было весело!»* — и Анна соврала про мигрень. Лена сидела рядом через проход. Не подруга в полном смысле, просто столы стояли рядом, и это постепенно превратилось в молчаливый союз двух людей, которые знали все привычки друг друга и перекидывались словами о текущих слухах.
К десяти она уже ушла в код с головой. NexusShield, модуль шифрования. Пальцы сами знали дорогу по клавишам старенькой механической клавиатуры — она долго выбирала именно эту модель, за её глухое, чёткое пощёлкивание. Программированием она занималась с
Юля в деревне