Полночь. Общежитие затихало, но не до конца: за стеной ещё смеялись, чей-то будильник пиликал вдали, и я слышала, как моя собственная кровь гудит в ушах — громче, чем любой звук снаружи. Я лежала поверх одеяла, и грубая ткань колола голые икры; телефон нагрелся в ладони до температуры тела, словно стал продолжением моей руки. Палец завис над экраном в третий раз за час — я напечатала, стёрла, напечатала снова, и каждое новое слово было либо слишком робким, либо чересчур развязным. Я стирала его до тех пор, пока экран не погас от бездействия, и в этой внезапной, липкой черноте увидела себя: прикушенную губу до металлического привкуса, зрачки, расширенные так, что в них не помещался свет лампы из коридора. Под лобком, там, где кости расходились в стороны, вдруг образовалась полость — не боль, не желание, а именно пустота, которая дышала, сжималась и требовала, чтобы её наконец заполнили чем-то твёрдым и тёплым. Сердце било в горло, и я переворачивала телефон экраном вниз — будто он мог увидеть не текст, а то, как мои пальцы дрожат, когда я пишу ему.
Чат назывался коротко — несколько букв, за которыми стояла целая вселенная, о которой я до той весны знала только по слухам, перешёптываниям в тёмных углах сети, когда читала, затаив дыхание, пока соседки спали. Его анкету я открывала уже раз двадцать — и каждый раз, когда экран гас, я понимала, что не могу вспомнить его лица. Не потому, что оно было невыразительным, а потому что в нём не было ничего, на что можно было бы опереться: ни улыбки, ни тепла, ни вопроса. Только спокойная, ровная уверенность, которая смотрела с фотографии прямо сквозь меня. Я запомнила не черты — я запомнила этот взгляд, который не искал моего одобрения. И когда я смотрела на него, внутри, там, где страх встречается с желанием, начинал расти тот самый холодный, звенящий гул, который обещал: этот человек не будет меня спрашивать. Он просто возьмёт.
Я написала не «привет». Написала то, что весь вечер боялась произнести даже себе: что я устала быть той, кто решает за себя.
Он ответил через одиннадцать минут. Я знаю точно — всё это время слышала, как кровь толкается в ушах: размеренно, глухо, не желая ускоряться, как бы я ни пыталась дышать ровнее.
Дальше — несколько дней переписки, за которые я узнала о нём меньше, чем мне казалось, и больше, чем готова была признать. Он не спрашивал, чего я хочу. Он говорил, чего хочет он — коротко, без вопросительных знаков. И с каждым таким сообщением стирать и переписывать свои ответы хотелось всё меньше.
Через три дня он назначил встречу в кафе, которое я не могла бы себе позволить. Я посмотрела на адрес. На время. И открыла шкаф — достать платье, которое купила на распродаже на первом курсе, потратив на него почти все сэкономленные за месяц деньги. Тогда оно казалось мне безумством. Два года оно висело между дешёвыми футболками и поношенными джинсами, напоминая о той девочке, которая ещё верила, что однажды ей понадобится что-то красивое. Я сняла его с вешалки, и ткань, прохладная и чужая, скользнула в ладони, как будто сама узнала меня. Я ни разу не надела его — не потому что не было повода, а потому что я ждала повода, который стоил бы того, чтобы перестать быть собой.
Белая скатерть, тихая музыка, официант, который принёс воду в хрустальном стакане. Я села напротив, и всё, что я могла делать, — это не смотреть по
Татьяна. 4-ая часть. Понедельник. Публичный секс перед соседом.