Ночь опустилась на пионерлагерь «Искра», накрыв его плотным, звездным одеялом. В воздухе стоял густой запах хвои, сырой земли и чуть сладковатый дух цветущей липы, который так свойственен южным районам в середине лета. Тишина была абсолютной, лишь изредка нарушаемая стрекотом цикад или далеким всплеском воды от ночной рыбы в озере. Сергей Петрович, директор лагеря, неспешно шагал по центральной аллее, проверяя посты вожатых. Он был мужчиной в возрасте, с густыми седыми усами и тяжелым, властным взглядом, который привык к подчинению. Рубашка слегка натягивалась на его крупном животе, а широкие брюки шуршали при каждом шаге.
Проходя мимо подсобного помещения, где ранее хранили спортинвентарь, а теперь поспешно оборудовали комнату для молодой вожатой, он остановился. Дверь была из тонкой фанеры, и сквозь нее пробивались тихие, но отчетливые звуки. Это был не скрип половиц и не ветер. Это были стоны. Прерывистые, приглушенные, но полные такой тоски и томления, что у Сергея Петровича перехватило дыхание. Он нахмурился, подумав, что кому-то из детей стало плохо, и сделал шаг вперед, собираясь войти и распорядиться. Но, подойдя вплотную, он замер. Рука, уже занесенная для стука, зависла в воздухе. Дверь не была заперта изнутри. Щель была достаточно широкой, и сквозь нее сочился не только звук, но и призрачный лунный свет, заливавший комнату холодным серебром.
Сергей Петрович толкнул дверь беззвучно, и петли не скрипнули — его забота о масле в механизмах не пропадала даром. Комната была маленькой, заставленной ящиками и старым шкафом, но в центре стояла широкая тахта, покрытая выцветшим одеялом. На ней, в лучах луны, льющихся через открытое форточку, лежала Галя. Этой девчонке всего девятнадцать, и ее юная, свежая фигурка всегда привлекала взгляды мужского персонала. Сейчас она лежала на спине, запрокинув голову, с закрытыми глазами. Ночная рубашка, просторная и измятая, была задрана до самого подбородка, обнажая упругие груди с темными, стоячими сосками, которые вздрагивали в такт ее дыханию. Трусы, белые с кружевами, были спущены до щиколоток, запутавшись в ногах.
Галя активно работала рукой между широко раздвинутых ног. Пальцы одной руки раздвигали влажные, набухшие половые губки, обнажая клитор, который алел, как спелая ягода, а пальцы другой руки ритмично скользили по этому влажному треугольнику, издавая тихие, чмокающие звуки. Она то погружала пальцы внутрь, то снова вынимала их, смазывая свои соки по всей промежности, иногда задевая твердый пучок нервов у входа. Ее бедра судорожно подрагивали, спина выгибалась, а из горла вырывались тихие, сладострастные стоны, от которых у Сергея Петровича мгновенно закружилась голова. Он стоял как вкопанный, впиваясь глазами в эту юную, трепещущую плоть, и чувствовал, как его член, давно не знавший женского тепла, начинает твердеть, набухая и давя на ткань брюк.
Сергей Петрович резко одернул себя, понимая, что если его сейчас поймают за подглядыванием, репутация будет уничтожена. Он тихо, но твердо прикрыл дверь, щелкнув замком. Звук защелкивания прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Галя мгновенно открыла глаза, в которых читался животный ужас. Она отдернула руку от промежности, резко спустила ночнушку, пытаясь прикрыть наготу, и села на тахте, прижимая колени к груди.
— Сергей Петрович! — выдохнула она, и голос ее предательски дрогнул. — Простите... Я... я не думала...
Директор стоял в дверях, скрывая свое возбуждение за строгим выражением лица, хотя пульс в висках стучал так, что было слышно. Он смотрел на нее, и в его взгляде смешались властность и мужская похоть.
— Ну, Галя, — произнес он хрипло, делая шаг в комнату. — Хотя бы дверь закрыла. Здесь дети, вожатые в соседних корпусах. Тебе что, совести совсем нет?
Вожатая (реальная история)