Эта мысль заставила Марину похолодеть (ей и так было зябко от бриза, лизавшего голую попу), и она запаковала тряпки под гальку, и еще придавила сверху валуном, чтобы наверняка. Она ведь сильная, как мама, и вся в нее.
Мама у Марины была особенная: мало того, что красотка необыкновенная (в ее тридцать семь, когда она шла с Мариной, все принимали их за сестер и клеили на пару), дельфинолог с мировым именем, так еще и силачка — одной левой могла побороть папу, который до сих пор ходил, как проклятый, в спортзал. А Марина, как уже сказано, вся в нее. И грудь ее тоже была в нее (только вчера мерили, чья больше), и фигура, и голубые глаза, и любовь к морю.
Нырять она умела раньше, чем ходить. Лет с восьми они уплывали с мамой далеко-далеко, за аквамариновую полосу, отделявшую «ближнее море» от «дальнего» (так говорила Марина, когда была маленькая). Иногда папа плыл с ними, но чаще оставался на берегу и провожал их тоскливым взглядом. И чего переживать, думала Марина, если они с мамой плавают, как рыбы, или еще лучше? Иногда маму находили ее любимые дельфины, и Марине казалось, что они беседуют о чем-то. А иногда ей казалось, что она и сама слышит какие-то голоса или фразы, только ничего не может разобрать. Она никогда не говорила об этом маме и вообще никому — вдруг засмеют...
Всю жизнь Марина думала, что у моря от нее нет секретов. Но недавно ей стукнуло восемнадцать, она впервые напилась с девчатами (не до зеленых чертей, но все-таки), и они решили купаться голышом. Странно, но Марина никогда раньше так не делала: мама всегда следила, чтобы на ней были плавки и купальник. Марина и не задумывалась, что можно без инче.
Людей на пляже почти не было, но все равно Марина померла бы со стыда, если б в голове не пенился шампусик с пивом вперемешку. Она, конечно, сдернула тряпки вместе со всеми, явив свое сокровище (девчата завистливо щупали его, и это было капец как стыдно, даже уши заложило), и ветер обдувал голые бедра так, что Марине казалось, что она внутри дырявая... Но дело было не в этом. Точнее, не только в этом.
Девчата быстро наплюхались, наорались и вылезли на берег, красуясь перед черноносым абхазцем, продававшим пахлаву... а Марина все мокла и мокла, покрикивая девчатам «ща-ас». «Наверно, просто пьянь», думала она, прислушиваясь к голосам, которые звали ее откуда-то из бездны. До одури, до зуда в голых сосках хотелось туда, к ним, и Марина так и сделала бы, если б напилась сильнее; а так — она перепугалась и подлыла к берегу, чтобы убежать от Этого, если Оно вдруг вынырнет из пучины.
Ночью ей снилось что-то, от чего Марину и днем щекотали мурашки, хоть она даже приблизительно не могла вспомнить, что это было. Больше такие сны не приходили, но внутри Марины словно осталась тонкая саднящая игла. Она была как заноза в нервах, или эхо какого-то зова, или как послевкусие сна, которое должно пройти, но никак не пройдет...
Марина не знала и не понимала, что это. Она знала только причину. Точнее, их было две.
И сегодня, когда папа уехал по своим делам, а мама принимала иностранную делегацию, Марина выбралась сюда, на этот берег. Зачем — и сама не знала. Просто чувствовала, что игла, засевшая в ней, ведет ее к морю.
Нужно было соблюсти все условия эксперимента, и Марина выпила, морщась от отвращения, полбутылки мартини (больше в нее не влезло). Раздеться оказалось еще
Тайга