Причины в разум не возьму. Аль решила любовь несчастную, от души отвести?
— Матушка так хотела.
— Да как же она того хотела?!.. Когда в тот же день, как ты родилась, Прасковья и померла.
— Игуменья Серафима, так сказала.
— Игуменья!.. Ты еще лягуху Дорофею о том поспрошай! Вот что, Дуняша! Принять постриг или отказаться, — тебе решать! Но я была при смертном ложе твоей матушки. И последний вдох ее слышала. В горячке она была. Из беспамятства так и не вышла, и ничего предсмертного сказать о тебе не могла.
— Об этом и батюшка говорит. Не было никакого слова
— Почему же ты, родному отцу не внимаешь, а игуменью слушаешь?
— А родня у меня большая? — ушла девушка от колкого вопроса Ульяны.
— Знатная. Если считать, тогда и моих пальцев не хватит. Ты, хитра-девица, давичи говорила, что на третий день за тобой десятник Пахом в обитель прибудет? Так, то внук Корней Даниловича, от сына его Баюша.
— Он же Андрианов?
— Верно Андрианов. Баюш первый из детей Корнея Даниловича принял святое крещение и по святцам назван Андрианом. От его сына Кирилки и пошли казаки Андриановы: старший Елизар и младший Пахом. Кирилловичи, стало быть. Елизара того в бою ранили, он и умер на курене. А у матери моей, и сводного брата Айтугана была лишь дочь Ряша. Он и матушка моя Сулеша молодыми померли. Не захотели выходить из волжской воды, когда отец Дмитрий чувашей силой крестил. А меня пяти годов отроду, мать на берег выгнала. Теперича я Ульяна Томарина. Так сама назвалась, в честь бабки Томарки, стрелой на соболя. Попы, было, хотели в монастырь инокиням на воспитание отдать, да у монасей меня Ряша выкрала. Она в чулане спряталась, когда родителей наших к Волге погнали. Самой ей лет восемь тогда было, а все же выкрала. Узнав про беду нашу, Корней Данилович взял сирот к себе в Екатеринбург-город
— А ты, почему не замужем, Ульяна?
— Так уж получилось... Не знаю даже, все ли тебе сказывать, или в половине умолчать.
— Говори без утайки, Ульяна.
— Только потом не печалься, если про своего батюшку услышала от меня откровенностей.
Евдокия побледнела, но ответила:
— Не буду...
— Любила я на большом полуяновском подворье голышом гулять. Выйдешь летним утром, пригожим. С крыльца спрыгнешь, потянешься, необлоченное тело ветерку для ласк отдашь, и замрешь на солнышке. Птички весело поют, сеном душистым пахнет. В деревянных колодах дождевая вода насобиралась. Теплая, мягкая!.. Вот и присмотрел меня как-то Корней Данилович. Одну, стало быть. Присмотрел и давай рукой ласкать. Наперво шею, грудь мою девичью, после ниже. Замерла я. И бежать надо бы, да не могу. Такой огонь по моим жилам от живота пошел, ажно ноги ослабли...
От слов Ульяны, Евдокия вся зарделась, облизнула пересохшие губы и тихо с придыханием проговорила:
— Ты же ему внучка...
— Названная внучка, Дуняша. Не плоть от плоти его. В общем, обласкал он меня всю руками и ушел. А я, дура!.. Собрала свои пожитки, и бежала с подворья спехом, без всякой оглядки. В Оренбурге-городе поступила в услужение к князю Уракову. Барину благочинному и по воскресным дням в церковь непременно ходящему. Он меня, Дуняша, ласкать не стал. На третий день моего услужения, взял с мягкого места, как бык корову. Грубо и больно взял. И омыла я свою невинность слезой горючей.
— И ты подчинилась?
— А куда денешься. Оправил он свое хозяйство в шелковые порты и говорит, «Если убежишь, в растрате уличу, или того хуже, в старообрядчестве обвиню. В колодницы у меня пойдешь». Пользовался он мной, когда захочет. Свету
Интересное кино..