белого я от него невзвидела. А тут как-то у князя карета аглицкая поломалась, привели, стало быть, для ее ремонта каторжника. Долго он ту карету чинил, да меня украдкой обольщал. С ним я и сбежала. В землянке на реке Крутихи год как муж и жена жили. Только три лета назад ушел он коней воровать да пропал. Теперь я одна. Беглая и никому ненужная. Вспоминаю ласки батюшки твоего, и снова огонь по жилам течет. Не зазря бабы старого любят. Дело мужицкое ведает.
— А матушка Серафима говорит, что великий греховодник он, — печально вздохнула Евдокия. — И чтобы душу его от Гиены Огненной спасти, мне постриг принять надо, и молится за него денно и нощно. До конца жизни. И жить мне для этого надо не менее пятидесяти лет! Иночи, не отмолю батюшку.
— И добро великое, стало быть, монастырю отписать...
— И добро отписать...
— Любишь батюшку?
— Всем сердцем!
— Вот и люби, Дуняша. Замуж выйдешь внуков ему нарожаешь. Еще родни к нам прибудет. А другой молитвы ему не надобно. Поскольку, Корней Дед седовласый. А Дед, девонька, своим знатным родом силен. И чем больше в нем детишек, тем ему радостней. Что не отрок, — то, молитва, песнь богатырская, что не дева — то, икона красная.
— Матушка Серафима говорит: Богородица в наказание, за блуд батюшкин, детей мне не даст.
— Опять игуменья!.. Каркает она!.. Да не может того быть, чтобы ты да пуста была! Мужа найдешь такого как Корней, и все у тебя будет.
— Сватает мне тут одного, дворянского рода.
— Вот и тебе пускай батюшка подыщет дворянина да пригожего. Только, чтобы кровя играли! Вон, какая ты у нас ладная, что стан, что облик, прямо загляденье. А если говорят об отце твоем Корнее Даниловиче что плохое, тому не верь, Дуняша. Сколь у него детей есть, всех поднял. К женам уважение имел, помог и потомству. А сколь девок гулящих, от себя с приданным отпустил. Посему его бабы любят, и Дедом почтительно величают. А блуд, он и в самых благодетельных домах тайно проживает. Породи я ребенка!.. Князь Ураков никогда его своим не признал бы. Корней же бабку мою Томарку и с дитем Алыпа за жену взял, и частью денежной мою мать, как родную дочь наделил.
— Он же тебя ласкал. Разве, то не грех?
— Ну поласкал малость... Говорю же Корней сам и есть бог Род. Дед седовласый... От Матери Сырой Земли ему дана сила великая! Будить красавиц юных, телом еще спящих к детородству. Если честно, Дуняша, я и сейчас от его рук, от нежных кончиков пальцев не отказалась. Душу бы застылую, огнем тела согрела.
— Ульяна! — Евдокия встала, и сделала тяжелый шаг, обратить к оконцу монастырской кельи, разом, запылавшее румянцем лицо.
— Может, скинешь платье, Дуняша? — улыбнувшись, проговорила Ульяна. И вправду что-то душно стало. Гляжу, ноги у тебя отяжелели.
— Пройдет... Только говори о другом, Ульяна!
— Может, листы мне почитаешь?
— Листы?.. — словно лебедь изгибая шею, Евдокия повернула голову. Грудь ее вздымалась как после долгого бега. — Отдай мне их!..
— Ты же обещала, Дуняша! — ответила Ульяна, не собираясь расставаться с добычей. — Хотя бы то, что на передней дощечке так красиво выжжено.
— Хорошо. Но остальные листы я почитаю завтра. Уже вечер, Ульяна. Перед сном, мне надобно усердно молится. Выполнить послушание.
Ульяна кивнула и неохотно приподнялась, освобождая из мягкого плена девичью тайну.
Евдокия взяла листы, нервно поправила косу и, собравшись с духом, тихо зачитала:
«Затворная летопись инокини Проклы.
Эту летопись, я Прокла инокиня Верх-Течинского Введенского женского монастыря, что
Затворная летопись инокини Проклы. Глава седьмая.