Женщина или девушка передо мной? Разве можно было понять, если она сидела в длиннополой юбке, льняной кофте, расшитой узорьем красной нити на рукавах и по вороту. Волосы прибраны под расписанный растительным орнаментом платок — концами назад.
«Если в цветастом одеянии, — то молодка или девушка», — порылся я в своих познаниях, словно в сети интернета. На секунду, мне почудилось, что в её черных зрачках мелькнула Тина — она лежала на сексодроме обнаженной, свернувшись в положение эмбриона.
Я приподнял и осмотрел перевязанные руки.
— Прямо курсы санработника, — проговорил, осторожно определяя, мой голос или ветерана? Мой. Это уже был не сон.
— Про курсы, какие сказал — не знаю, а варежки кукле Костроме с измальства плести умела, — ответила она с прищуром. — Вот и тебе сплела, — из тряпиц. Чтобы не расчесывал подживки.
— Подживки?
— Заживает, чешется — знаю...
— Ой, хвастаешься!
— И ничего, и нет! Больно надо! Ты кушать будешь? Остыло уже!
Она поднесла к подбородку глиняную мису и сунула мне в рот кашу, деревянной ложкой.
На мой округлившийся взгляд проговорила:
— Ужель не остудла?!
— Горох!
— Гороховая, а что? С маслицем же! Тебе добавила, сами с Матрёной на воде поели.
— Не ем я горох!
— Ты посмотри, какой барин! С неба, да прямо к нам! Ешь, давай!
Она снова зачерпнула полную ложку и поднесла к моему рту.
— Ну-ка, открывай! Тебе правиться надобно. Коршун, поди, не один на нашу Мать Землю налетел?
— Не один... — я проглотил еще ложку каши. — Боюсь, после такой еды, я вам тут воздух испорчу.
— Ой, испортит он! Не мужик чёль? Ты не стесняйся, проявляй силу богатырскую. Не бойся, носа не поворочу. Хоть мужиком пахнуть будет.
— А что, мужиков нет?!
— Вдвоем мы, с Матрёной, на заимке. В скиту, мало, но всеж мужики были. Да Дед, как «коршуны» летать над нами стали, велел скит покинуть, разбрестись с хозяйством по заимкам. Мы с Матреной сюда пришли, а остальные — кто, где...
— Одного бы хоть с собой взяли. Тяжело без мужских рук?
— Мы привыкши...
— А немцы?
— А что, немцы?
— Если придут...
— Откуда ж им придти?! Если и царская власть, и ваша, советов, — нас искали, да не нашли. Свои не нашли! А немец — пришлый ворог, ему к нам дороги Мать Земля ни за что не покажет.
— По-твоему выходит, мы вороги местные?
— И ничего, и не по-моему! Так Дед говорит. Старые книги.
— Чего ж с дерева меня сняли?
— Ты, давай, кашу ешь и не спрашивай того, на что, я, глупая баба, ответа не знаю.
Скормив мне всю мису, она перекинула угол большого платка наперед и нежно, словно и они тоже обгорели, вытерла мне губы.
— Ничего больше не хочешь? — тихо спросила она, зашумев дубравами в зеленых глазах.
— А чего?
Она слегка покраснела, но пересилила себя и прошептала.
— Того, что после еды бывает! До ямы отвести?
— А... нет. Пока, нет.
— Если что, не стесняйся.
— А одежда моя, где?
— Матрёна забрала. Выстирала, заштопала, одела-раздела тебя... И снова забрала...
— Зачем?
— Так ты же в горячке до лесу подался! Не помнишь?
— Нет...
— Приспичило тебе, ты и сбежал. Нашла тебя у дерева... Точно ничего не помнишь?
— Говорю же, нет! — решил я стоять на своем.
— Не помнишь, и не надо. Матрёне, я то же ничего не рассказала. Стало быть, и не было... Кое-как, тебя обратно на топчан принесли, Матрёна снова и раздела... Чтоб не бегал.
— Ничего не помню, — закрыл я глаза, но чуть щелочку оставил. — Помню только нежность ладони, как пробралась твоя рука
Тетрадь по завещанию.