вспоминая этот сказочно прелестный десерт, отчётливо осознала, что ничего вслух не говорила, а дедушка каким-то образом угадал её мысли. Но, как бывает свойственно юным, не очень и удивилась, а просто приняла как должное: вот, мол, какой у меня дед!
— Сейчас уберу со стола, и пойдём все на речку! — Объявила Мария отпрыскам, уже перепачкавшим свои рожицы. В городе она немедленно поругала бы их за небрежность во время еды, а тут — только рассмеялась, вспоминая и своё дальнее детство.
Вдоволь наплескавшиеся в тихой реке, весёлые и уставшие, Светка и Гришка после ужина заснули, как говорится, без задних ног, и тогда Мария пошла к отцу, к таинственно горящим окнам старого дома.
Была у неё с батюшкой одна заветная тайна, которую никому не доверить, да и меж собой они никогда не говорили о ней, понимая друг друга без слов. Ведь когда в таком понимании сходятся два сильных, самодостаточных человека, им не докажешь, что где-то в мире существует строгий порядок, правила и законы, ибо они сами себе — закон. Таким нравом были и старообрядцы, и разбойники-конокрады, и каторжане, с лихими песнями освоившие даль тайги, и вообще все люди, рождённые воспринимать себя наедине со всем миром, не нуждаясь ни в каких мудрецах и прочих посредниках.
— Уложила детей, Маруська? — Спросил у дочери дед Филимон, закрывая и откладывая на самый верх старого шкафа какую-то огромную ветхую книгу в чёрном переплёте.
— Уложила, папа.
— Вот и хорошо. А теперь налей нам по пять капель той, на полочке, вишнёвой, как говорится, на сон грядущий.
— А закусывать чем? — Спросила Мария, разливая отцову настойку в две больших чарки, старинных, на высоких ножках, из тёмно-зелёного стекла.
— Есть у меня тут один огурец, — сказал дедушка. — Сперва выпьем, а потом дам его тебе. Ну, будем здоровы!
— Будем здоровы! — Мария вслед за ним приняла крепчайшее зелье, скорчившись и закашлявшись. Дед кружкой зачерпнул из ведра холодную воду, дал ей запить, насмешливо упрекнув:
— Ты уж совсем в городе пить разучилась.
— Папка, а ты огурчика обещал, — переведя дух, напомнила ему Мария, так как крепость настойки продолжала обжигать ей горло.
— Ну да, обещал, — дед, усмехнувшись, сел на край табурета, широко раскинул ноги и расстегнул брюки, выпуская наружу свой большой, но покуда вялый ещё балунец.
— Шутишь ты, как всегда! — Сконфуженно прыснула Мария.
— И не шучу. Встань на коленки да распробуй моего огурчика!
Она, вздохнув и покачав головой, послушно опустилась на грубые доски пола. Не дожидаясь, пока дочь решится принять предложенное угощение, старик взял её за волосы, уверенно насадил ртом на овал своего щекотуна, и затем принялся медленно водить её головой взад и вперёд по оживающему стволу.
— Соси хорошенько, и облизывай, облизывай, как леденец, — приговаривал он. — Чую, не разучилась, вот только ленишься малость! Ну да ничего, вспомнится, глубже теперь бери, ещё малость глубже! Надобно, чтобы он смирно встал, как гренадёр пред царём-батюшкой...
Измены моей жены. История первая. Фотограф